как все они чуть не дерутся между собою. Он очень
обрадовался, когда старшая дочь его, бедствовавшая лет десять с каким-то
офицером, своим мужем, и наконец овдовевшая, переселилась к нему с тремя
маленькими больными детьми. Детей ее он терпеть не мог, но так как с
появлением их увеличился матерьял, над которым можно было производить
ежедневные эксперименты, то старик был очень доволен. Вся эта куча злых
женщин и больных детей вместе с их мучителем теснилась в деревянном доме на
Петербургской, недоедала, потому что старик был скуп и деньги выдавал
копейками, хотя и не жалел себе на водку; недосыпала, потому что старик
страдал бессонницею и требовал развлечений. Одним словом, все это
бедствовало и проклинало судьбу свою. В это-то время Млекопитаев и наглядел
Пселдонимова. Он был поражен его длинным носом и смиренным видом. Тщедушной
и невзрачной младшей дочке его минуло тогда семнадцать лет. Она хотя и
ходила когда-то в какую-то немецкую шуле, но из нее почти ничего, кроме
азов, не вынесла. Затем росла, золотушная и худосочная, под костылем
безногого и пьяного родителя, в содоме домашних сплетней, шпионств и
наговоров. Подруг у ней никогда не бывало, ума тоже. Замуж ей давно уже
хотелось. При людях была она бессловесна, а дома, возле маиньки и
приживалок, зла и сверлива, как буравчик. Она особенно любила щипаться и
раздавать колотушки детям сестры своей, фискалить на них за утащенный сахар
и хлеб, отчего между ней и старшей сестрой ее существовала бесконечная и
неутолимая ссора. Старик сам предложил ее Пселдонимову. Как ни бедствовал
тот, но, однако, попросил несколько времени на размышленье. Долго они
вместе с матерью раздумывали. Но на невестино имя записывали дом, хоть и
деревянный, хоть и одноэтажный и гаденький, но все-таки чего-нибудь
стоивший. Сверх того, давали четыреста рублей, - когда-то их сам-то
накопишь! "Я ведь к чему беру в дом человека? - кричал пьяный самодур. -
Во-первых, для того, что все вы бабье, а мне надоело одно бабье. Я хочу,
чтоб и Пселдонимов по моей дудке плясал, потому я ему благодетель.
Во-вторых, потому беру, что вы все того не хотите и злитесь. Ну так вот
назло вам и сделаю. Что сказал, то и сделаю! А ты, Порфирка, ее бей, когда
женой тебе будет; в ней семь бесов от рождения сидит. Всех изгони, и клюку
изготовлю..."
Пселдонимов молчал, но он уж решился. Их с матерью приняли в дом еще
до свадьбы, обмыли, одели, обули, дали денег на свадьбу. Старик их
покровительствовал, может быть, именно потому, что все семейство на них
злобствовало. Старуха Пселдонимова ему даже понравилась, так что он
удерживался и над ней не шпынял. Впрочем, самого Пселдонимова заставил еще
за неделю до свадьбы проплясать перед собой казачка. "Ну довольно, я хотел
только видеть, не забываешься ли ты передо мной", - сказал он по окончании
танца. Денег он дал на свадьбу в обрез и созвал всех родственников и
знакомых своих. Со стороны Пселдонимова был только сотрудник "Головешки" и
Аким Петрович, почетный гость. Пселдонимов очень хорошо знал, что невеста к
нему питает отвращение и что ей очень бы хотелось за офицера, а не за него.
Но он все переносил, уж такой у них уговор был с матерью. Весь свадебный
день и весь вечер старик ругался скверными словами и пьянствовал. Вся семья
по случаю свадьбы приютилась в задних комнатах и стеснилась там до смрада.
Передние же комнаты предназначались для бала и ужина. Наконец, когда старик
заснул, совершенно пьяный, часов в одиннадцать вечера, мать не
обрадовался, когда старшая дочь его, бедствовавшая лет десять с каким-то
офицером, своим мужем, и наконец овдовевшая, переселилась к нему с тремя
маленькими больными детьми. Детей ее он терпеть не мог, но так как с
появлением их увеличился матерьял, над которым можно было производить
ежедневные эксперименты, то старик был очень доволен. Вся эта куча злых
женщин и больных детей вместе с их мучителем теснилась в деревянном доме на
Петербургской, недоедала, потому что старик был скуп и деньги выдавал
копейками, хотя и не жалел себе на водку; недосыпала, потому что старик
страдал бессонницею и требовал развлечений. Одним словом, все это
бедствовало и проклинало судьбу свою. В это-то время Млекопитаев и наглядел
Пселдонимова. Он был поражен его длинным носом и смиренным видом. Тщедушной
и невзрачной младшей дочке его минуло тогда семнадцать лет. Она хотя и
ходила когда-то в какую-то немецкую шуле, но из нее почти ничего, кроме
азов, не вынесла. Затем росла, золотушная и худосочная, под костылем
безногого и пьяного родителя, в содоме домашних сплетней, шпионств и
наговоров. Подруг у ней никогда не бывало, ума тоже. Замуж ей давно уже
хотелось. При людях была она бессловесна, а дома, возле маиньки и
приживалок, зла и сверлива, как буравчик. Она особенно любила щипаться и
раздавать колотушки детям сестры своей, фискалить на них за утащенный сахар
и хлеб, отчего между ней и старшей сестрой ее существовала бесконечная и
неутолимая ссора. Старик сам предложил ее Пселдонимову. Как ни бедствовал
тот, но, однако, попросил несколько времени на размышленье. Долго они
вместе с матерью раздумывали. Но на невестино имя записывали дом, хоть и
деревянный, хоть и одноэтажный и гаденький, но все-таки чего-нибудь
стоивший. Сверх того, давали четыреста рублей, - когда-то их сам-то
накопишь! "Я ведь к чему беру в дом человека? - кричал пьяный самодур. -
Во-первых, для того, что все вы бабье, а мне надоело одно бабье. Я хочу,
чтоб и Пселдонимов по моей дудке плясал, потому я ему благодетель.
Во-вторых, потому беру, что вы все того не хотите и злитесь. Ну так вот
назло вам и сделаю. Что сказал, то и сделаю! А ты, Порфирка, ее бей, когда
женой тебе будет; в ней семь бесов от рождения сидит. Всех изгони, и клюку
изготовлю..."
Пселдонимов молчал, но он уж решился. Их с матерью приняли в дом еще
до свадьбы, обмыли, одели, обули, дали денег на свадьбу. Старик их
покровительствовал, может быть, именно потому, что все семейство на них
злобствовало. Старуха Пселдонимова ему даже понравилась, так что он
удерживался и над ней не шпынял. Впрочем, самого Пселдонимова заставил еще
за неделю до свадьбы проплясать перед собой казачка. "Ну довольно, я хотел
только видеть, не забываешься ли ты передо мной", - сказал он по окончании
танца. Денег он дал на свадьбу в обрез и созвал всех родственников и
знакомых своих. Со стороны Пселдонимова был только сотрудник "Головешки" и
Аким Петрович, почетный гость. Пселдонимов очень хорошо знал, что невеста к
нему питает отвращение и что ей очень бы хотелось за офицера, а не за него.
Но он все переносил, уж такой у них уговор был с матерью. Весь свадебный
день и весь вечер старик ругался скверными словами и пьянствовал. Вся семья
по случаю свадьбы приютилась в задних комнатах и стеснилась там до смрада.
Передние же комнаты предназначались для бала и ужина. Наконец, когда старик
заснул, совершенно пьяный, часов в одиннадцать вечера, мать не