но переменилось решенье. Оказалось, что Иван
Ильич, который был все еще не в памяти, до того разболелся, до того стонал
и метался, что переносить его и везти в таком состоянии домой стало
совершенно невозможным даже рискованным. "Еще что из этого выйдет?" -
говорил совершенно обескураженный Пселдонимов. Что было делать? Возник
новый вопрос. Если уж оставить больного дома, то куда перенести его и где
положить? Во всем доме было только две кровати: одна огромная, двуспальная,
на которой спали старик Млекопитаев с супругою, и другая новокупленная, под
орех, двуспальная и назначенная для новобрачных. Все прочие обитатели, или,
лучше сказать, обитательницы дома, спали на полу вповалку, более на
перинах, отчасти уже попортившихся и продушенных, то есть вовсе
неприличных, да и тех было ровно в обрез; даже и того не было. Куда же
положить больного? Перина-то бы еще, пожалуй, и нашлась - можно было
вытащить под кого-нибудь в крайнем случае, но где и на чем постлать?
Оказалось, что постлать надо в зале, так как комната эта была отдаленнейшею
от недр семейства и имела свой особый выход. Но на чем постлать? неужели на
стульях? Известно, что на стульях стелют только одним гимназистам, когда
они приходят с субботы на воскресенье домой, а для особы, как Иван Ильич,
это было бы неуважительно. Что сказал бы он назавтра, увидя себя на
стульях? Пселдонимов и слышать не хотел об этом. Оставалось одно: перенести
его на брачное ложе. Это брачное ложе, как мы сказали, было устроено в
маленькой комнатке, тотчас же подле столовой. На кровати был двуспальный,
еще не обновленный, купленный матрас, чистое белье, четыре подушки в
розовом коленкоре, а сверху в кисейных чехлах, обшитых рюшем. Одеяло было
атласное, розовое, выстеганное узорами. Из золотого кольца опускались
кисейные занавески. Одним словом, все было как следует, и гости, почти все
перебывавшие в спальне, похвалили убранство. Новобрачная, хоть и терпеть не
могла Пселдонимова, но в продолжение вечера несколько раз, и особенно
украдкой, забегала сюда посмотреть. Каково же было ее негодование, ее
злость, когда она узнала, что на ее брачное ложе хотят перенести больного,
заболевшего чем-то вроде холерины! Маменька новобрачной вступилась было за
нее, бранилась, обещалась назавтра же жаловаться мужу; но Пселдонимов
показал себя и настоял: Ивана Ильича перенесли, а новобрачным постлали в
зале на стульях. Молодая хныкала, готова была щипаться, но ослушаться не
посмела: у папаши был костыль, ей очень знакомый, и она знала, что папаша
непременно завтра потребует кой в чем подробного отчета. В утешение ее
перенесли в залу розовое одеяло и подушки в кисейных чехлах. В эту-то
минуту и прибыл юноша с каретой; узнав, что карета уже не нужна, он ужасно
испугался. Приходилось платить ему самому, а у него и гривенника еще
никогда не было. Пселдонимов объявил свое полное банкротство. Пробовали
уговорить извозчика, Но он начал шуметь и даже стучать в ставни. Чем это
кончилось, подробно не знаю. Кажется, юноша отправился в этой карете
пленником на Пески, в четвертую Рождественскую улицу, где он надеялся
разбудить одного студента, заночевавшего у своих знакомых, и попытаться:
нет ли у него денег? Был уже пятый час утра, когда молодых оставили и
заперли в зале. У постели страждущего осталась на всю ночь мать
Пселдонимова. Она приютилась на полу, на коврике, и накрылась шубенкой, но
спать не могла, потому что принуждена была вставать поминутно: с Иваном
Ильичом сделалось ужасное
Ильич, который был все еще не в памяти, до того разболелся, до того стонал
и метался, что переносить его и везти в таком состоянии домой стало
совершенно невозможным даже рискованным. "Еще что из этого выйдет?" -
говорил совершенно обескураженный Пселдонимов. Что было делать? Возник
новый вопрос. Если уж оставить больного дома, то куда перенести его и где
положить? Во всем доме было только две кровати: одна огромная, двуспальная,
на которой спали старик Млекопитаев с супругою, и другая новокупленная, под
орех, двуспальная и назначенная для новобрачных. Все прочие обитатели, или,
лучше сказать, обитательницы дома, спали на полу вповалку, более на
перинах, отчасти уже попортившихся и продушенных, то есть вовсе
неприличных, да и тех было ровно в обрез; даже и того не было. Куда же
положить больного? Перина-то бы еще, пожалуй, и нашлась - можно было
вытащить под кого-нибудь в крайнем случае, но где и на чем постлать?
Оказалось, что постлать надо в зале, так как комната эта была отдаленнейшею
от недр семейства и имела свой особый выход. Но на чем постлать? неужели на
стульях? Известно, что на стульях стелют только одним гимназистам, когда
они приходят с субботы на воскресенье домой, а для особы, как Иван Ильич,
это было бы неуважительно. Что сказал бы он назавтра, увидя себя на
стульях? Пселдонимов и слышать не хотел об этом. Оставалось одно: перенести
его на брачное ложе. Это брачное ложе, как мы сказали, было устроено в
маленькой комнатке, тотчас же подле столовой. На кровати был двуспальный,
еще не обновленный, купленный матрас, чистое белье, четыре подушки в
розовом коленкоре, а сверху в кисейных чехлах, обшитых рюшем. Одеяло было
атласное, розовое, выстеганное узорами. Из золотого кольца опускались
кисейные занавески. Одним словом, все было как следует, и гости, почти все
перебывавшие в спальне, похвалили убранство. Новобрачная, хоть и терпеть не
могла Пселдонимова, но в продолжение вечера несколько раз, и особенно
украдкой, забегала сюда посмотреть. Каково же было ее негодование, ее
злость, когда она узнала, что на ее брачное ложе хотят перенести больного,
заболевшего чем-то вроде холерины! Маменька новобрачной вступилась было за
нее, бранилась, обещалась назавтра же жаловаться мужу; но Пселдонимов
показал себя и настоял: Ивана Ильича перенесли, а новобрачным постлали в
зале на стульях. Молодая хныкала, готова была щипаться, но ослушаться не
посмела: у папаши был костыль, ей очень знакомый, и она знала, что папаша
непременно завтра потребует кой в чем подробного отчета. В утешение ее
перенесли в залу розовое одеяло и подушки в кисейных чехлах. В эту-то
минуту и прибыл юноша с каретой; узнав, что карета уже не нужна, он ужасно
испугался. Приходилось платить ему самому, а у него и гривенника еще
никогда не было. Пселдонимов объявил свое полное банкротство. Пробовали
уговорить извозчика, Но он начал шуметь и даже стучать в ставни. Чем это
кончилось, подробно не знаю. Кажется, юноша отправился в этой карете
пленником на Пески, в четвертую Рождественскую улицу, где он надеялся
разбудить одного студента, заночевавшего у своих знакомых, и попытаться:
нет ли у него денег? Был уже пятый час утра, когда молодых оставили и
заперли в зале. У постели страждущего осталась на всю ночь мать
Пселдонимова. Она приютилась на полу, на коврике, и накрылась шубенкой, но
спать не могла, потому что принуждена была вставать поминутно: с Иваном
Ильичом сделалось ужасное