йте!
На этот раз Иван Ильич не выдержал. Он прервал речь и оборотился к
нарушителю порядка и обидчику. Это был один еще очень молодой учащийся,
сильно наклюкавшийся и возбуждавший огромные подозрения. Он уже давно орал
и даже разбил стакан и две тарелки, утверждая, что на свадьбе будто бы так
и следует. В ту минуту, когда Иван Ильич оборотился к нему, офицер строго
начал распекать крикуна.
- Что ты, чего орешь? Вывести тебя, вот что!
- Не про вас, ваше превосходительство, не про вас! продолжайте! -
кричал развеселившийся школьник, развалясь на стуле, - продолжайте, я
слушаю и очень, о-чень, о-чень вами доволен! Па-хвально, па-хвально!
- Пьяный мальчишка! - шепотом подсказал Пселдонимов.
- Вижу, что пьяный, но...
- Это я рассказал сейчас один забавный анекдот-с, ваше
превосходительство! - начал офицер, - про одного поручика нашей команды,
который точно так же разговаривал с начальством; так вот он теперь и
подражает ему. К каждому слову начальника он все говорил: па-хвально,
па-хвально! Его еще десять лет назад за это из службы выключили.
- Ка-кой же это поручик?
- Нашей команды, ваше превосходительство, сошел с ума на похвальном.
Сначала увещевали мерами кротости, потом под арест... Начальник
родительским образом усовещивал; а тот ему: па-хвально, па-хвально! И
странно: мужественный был офицер девяти вершков росту. Хотели под суд
отдать, но заметили, что помешанный.
- Значит... школьник. За школьничество можно бы и не так строго... Я,
с своей стороны, готов простить...
- Медициной свидетельствовали, ваше превосходительство.
- Как! ана-то-мировали?
- Помилуйте, да ведь он был совершенно живой-с.
Громкий и почти всеобщий залп хохоту раздался между гостями, сначала
было державшими себя чинно. Иван Ильич рассвирепел.
- Господа, господа! - закричал он, на первое время даже почти не
заикаясь, - я очень хорошо в состоянии различить, что живого не
анатомируют. Я полагал, что он в помешательстве был уже не живой... то есть
умер... то есть я хочу сказать... что вы меня не любите... А между тем я
люблю вас всех... да, и люблю Пор... Порфирия... Я унижаю себя, что так
говорю...
В эту минуту преогромная салива вылетела из уст Ивана Ильича и
брызнула на скатерть, на самое видное место. Пселдонимов бросился обтирать
ее салфеткой. Это последнее несчастье окончательно подавило его.
- Господа, это уж слишком! - прокричал он в отчаянии.
- Пьяный человек, ваше превосходительство, - снова было подсказал
Пселдонимов.
- Порфирий! Я вижу, что вы... все... да! Я говорю, что я надеюсь...
да, я вызываю всех сказать: чем я унизил себя?
Иван Ильич чуть не плакал.
- Ваше превосходительство, помилуйте-с!
- Порфирий, обращаюсь к тебе... Скажи, если я пришел... да... да, на
свадьбу, я имел цель. Я хотел нравственно поднять... я хотел, чтоб
чувствовали. Я обращаюсь ко всем: очень я унижен в ваших глазах или нет?
Гробовое молчание. В том-то и дело, что гробовое молчание, да еще на
такой категорический вопрос. "Ну, что бы им, что бы им хоть в эту минуту
прокричать!" - мелькнуло в голове его превосходительства. Но гости только
переглядывались. Аким Петрович сидел ни жив ни мертв, а Пселдонимов, немея
от страха, повторял про себя ужасный вопрос, который давно уже ему
представлялся:
"А что-то мне за все это завтра будет?"
Вдруг сотрудник "Головешки", уже
На этот раз Иван Ильич не выдержал. Он прервал речь и оборотился к
нарушителю порядка и обидчику. Это был один еще очень молодой учащийся,
сильно наклюкавшийся и возбуждавший огромные подозрения. Он уже давно орал
и даже разбил стакан и две тарелки, утверждая, что на свадьбе будто бы так
и следует. В ту минуту, когда Иван Ильич оборотился к нему, офицер строго
начал распекать крикуна.
- Что ты, чего орешь? Вывести тебя, вот что!
- Не про вас, ваше превосходительство, не про вас! продолжайте! -
кричал развеселившийся школьник, развалясь на стуле, - продолжайте, я
слушаю и очень, о-чень, о-чень вами доволен! Па-хвально, па-хвально!
- Пьяный мальчишка! - шепотом подсказал Пселдонимов.
- Вижу, что пьяный, но...
- Это я рассказал сейчас один забавный анекдот-с, ваше
превосходительство! - начал офицер, - про одного поручика нашей команды,
который точно так же разговаривал с начальством; так вот он теперь и
подражает ему. К каждому слову начальника он все говорил: па-хвально,
па-хвально! Его еще десять лет назад за это из службы выключили.
- Ка-кой же это поручик?
- Нашей команды, ваше превосходительство, сошел с ума на похвальном.
Сначала увещевали мерами кротости, потом под арест... Начальник
родительским образом усовещивал; а тот ему: па-хвально, па-хвально! И
странно: мужественный был офицер девяти вершков росту. Хотели под суд
отдать, но заметили, что помешанный.
- Значит... школьник. За школьничество можно бы и не так строго... Я,
с своей стороны, готов простить...
- Медициной свидетельствовали, ваше превосходительство.
- Как! ана-то-мировали?
- Помилуйте, да ведь он был совершенно живой-с.
Громкий и почти всеобщий залп хохоту раздался между гостями, сначала
было державшими себя чинно. Иван Ильич рассвирепел.
- Господа, господа! - закричал он, на первое время даже почти не
заикаясь, - я очень хорошо в состоянии различить, что живого не
анатомируют. Я полагал, что он в помешательстве был уже не живой... то есть
умер... то есть я хочу сказать... что вы меня не любите... А между тем я
люблю вас всех... да, и люблю Пор... Порфирия... Я унижаю себя, что так
говорю...
В эту минуту преогромная салива вылетела из уст Ивана Ильича и
брызнула на скатерть, на самое видное место. Пселдонимов бросился обтирать
ее салфеткой. Это последнее несчастье окончательно подавило его.
- Господа, это уж слишком! - прокричал он в отчаянии.
- Пьяный человек, ваше превосходительство, - снова было подсказал
Пселдонимов.
- Порфирий! Я вижу, что вы... все... да! Я говорю, что я надеюсь...
да, я вызываю всех сказать: чем я унизил себя?
Иван Ильич чуть не плакал.
- Ваше превосходительство, помилуйте-с!
- Порфирий, обращаюсь к тебе... Скажи, если я пришел... да... да, на
свадьбу, я имел цель. Я хотел нравственно поднять... я хотел, чтоб
чувствовали. Я обращаюсь ко всем: очень я унижен в ваших глазах или нет?
Гробовое молчание. В том-то и дело, что гробовое молчание, да еще на
такой категорический вопрос. "Ну, что бы им, что бы им хоть в эту минуту
прокричать!" - мелькнуло в голове его превосходительства. Но гости только
переглядывались. Аким Петрович сидел ни жив ни мертв, а Пселдонимов, немея
от страха, повторял про себя ужасный вопрос, который давно уже ему
представлялся:
"А что-то мне за все это завтра будет?"
Вдруг сотрудник "Головешки", уже