расстройство желудка. Пселдонимова, женщина
мужественная и великодушная, раздела его сама, сняла с него все платье,
ухаживала за ним, как за родным сыном, и всю ночь выносила через коридор из
спальни необходимую посуду и вносила ее опять. И, однако ж, несчастия этой
ночи еще далеко не кончились.
---------------
Не прошло десяти минут, после того как молодых заперли одних в зале,
как вдруг послышался раздирающий крик, не отрадный крик, а самого
злокачественного свойства. Вслед за криками послышался шум, треск, как
будто падение стульев, и вмиг в комнату, еще темную, неожиданно ворвалась
целая толпа ахающих и испуганных женщин во всевозможных дезабилье. Эти
женщины были: мать новобрачной, старшая сестра ее, бросившая на это время
своих больных детей, три ее тетки, приплелась даже и та, у которой было
сломанное ребро. Даже кухарка была тут же, даже приживалка-немка,
рассказывавшая сказки, из-под которой вытащили силой для новобрачных ее
собственную перину, лучшую в доме и составлявшую все ее имение, приплелась
вместе с прочими. Все эти почтенные и прозорливые женщины уже с четверть
часа как пробрались из кухни через коридор на цыпочках и подслушивали в
передней, пожираемые самым необъяснимым любопытством. Между тем кто-то
наскоро зажег свечку, и всем представилось неожиданное зрелище. Стулья, не
выдержавшие двойной тяжести и подпиравшие широкую перину только с краев,
разъехались, и перина провалилась между ними на пол. Молодая хныкала от
злости; в этот раз она была до сердца обижена. Нравственно убитый
Пселдонимов стоял как преступник, уличенный в злодействе. Он даже не
пробовал оправдываться. Со всех сторон раздавались ахи и взвизги. На шум
прибежала и мать Пселдонимова, но маинька новобрачной на этот раз одержала
полный верх. Она сначала осыпала Пселдонимова странными и по большей части
несправедливыми упреками на тему: "Какой ты, батюшка, муж после этого? Куда
ты, батюшка, годен, после такого сраму?" - и прочее и, наконец, взяв дочку
за руку, увела ее от мужа к себе, взяв лично на себя ответственность
назавтра перед грозным отцом, потребующим отчета. За нею убрались и все,
ахая и покивая головами своими. С Пселдонимовым осталась только мать его и
попробовала его утешить. Но он немедленно прогнал ее от себя.
Ему было не до утешений. Он добрался до дивана и сел в угрюмейшем
раздумье, так как был босой и в необходимейшем белье. Мысли перекрещивались
и путались в его голове. Порой, как бы машинально, он оглядывал кругом эту
комнату, где еще так недавно бесились танцующие и где еще ходил по воздуху
папиросный дым. Окурки папирос и конфетные бумажки все еще валялись на
залитом и изгаженном полу. Развалина брачного ложа и опрокинутые стулья
свидетельствовали о бренности самых лучших и вернейших земных надежд и
мечтаний. Таким образом он просидел почти час. Ему приходили в голову все
тяжелые мысли, как например: что-то теперь ожидает его на службе? он
мучительно сознавал, что надо переменить место службы во что бы ни стало, а
оставаться на прежнем невозможно, именно вследствие всего, что случилось в
сей вечер. Приходил ему в голову и Млекопитаев, который, пожалуй, завтра же
заставит его опять плясать казачка, чтоб испытать его кротость. Сообразил
он тоже, что Млекопитаев хоть и дал пятьдесят рублей на свадебный день,
которые ушли до копейки, но четыреста рублей приданых и не думал еще
отдавать, даже помину о том еще не было. Да и на самый дом еще не б
мужественная и великодушная, раздела его сама, сняла с него все платье,
ухаживала за ним, как за родным сыном, и всю ночь выносила через коридор из
спальни необходимую посуду и вносила ее опять. И, однако ж, несчастия этой
ночи еще далеко не кончились.
---------------
Не прошло десяти минут, после того как молодых заперли одних в зале,
как вдруг послышался раздирающий крик, не отрадный крик, а самого
злокачественного свойства. Вслед за криками послышался шум, треск, как
будто падение стульев, и вмиг в комнату, еще темную, неожиданно ворвалась
целая толпа ахающих и испуганных женщин во всевозможных дезабилье. Эти
женщины были: мать новобрачной, старшая сестра ее, бросившая на это время
своих больных детей, три ее тетки, приплелась даже и та, у которой было
сломанное ребро. Даже кухарка была тут же, даже приживалка-немка,
рассказывавшая сказки, из-под которой вытащили силой для новобрачных ее
собственную перину, лучшую в доме и составлявшую все ее имение, приплелась
вместе с прочими. Все эти почтенные и прозорливые женщины уже с четверть
часа как пробрались из кухни через коридор на цыпочках и подслушивали в
передней, пожираемые самым необъяснимым любопытством. Между тем кто-то
наскоро зажег свечку, и всем представилось неожиданное зрелище. Стулья, не
выдержавшие двойной тяжести и подпиравшие широкую перину только с краев,
разъехались, и перина провалилась между ними на пол. Молодая хныкала от
злости; в этот раз она была до сердца обижена. Нравственно убитый
Пселдонимов стоял как преступник, уличенный в злодействе. Он даже не
пробовал оправдываться. Со всех сторон раздавались ахи и взвизги. На шум
прибежала и мать Пселдонимова, но маинька новобрачной на этот раз одержала
полный верх. Она сначала осыпала Пселдонимова странными и по большей части
несправедливыми упреками на тему: "Какой ты, батюшка, муж после этого? Куда
ты, батюшка, годен, после такого сраму?" - и прочее и, наконец, взяв дочку
за руку, увела ее от мужа к себе, взяв лично на себя ответственность
назавтра перед грозным отцом, потребующим отчета. За нею убрались и все,
ахая и покивая головами своими. С Пселдонимовым осталась только мать его и
попробовала его утешить. Но он немедленно прогнал ее от себя.
Ему было не до утешений. Он добрался до дивана и сел в угрюмейшем
раздумье, так как был босой и в необходимейшем белье. Мысли перекрещивались
и путались в его голове. Порой, как бы машинально, он оглядывал кругом эту
комнату, где еще так недавно бесились танцующие и где еще ходил по воздуху
папиросный дым. Окурки папирос и конфетные бумажки все еще валялись на
залитом и изгаженном полу. Развалина брачного ложа и опрокинутые стулья
свидетельствовали о бренности самых лучших и вернейших земных надежд и
мечтаний. Таким образом он просидел почти час. Ему приходили в голову все
тяжелые мысли, как например: что-то теперь ожидает его на службе? он
мучительно сознавал, что надо переменить место службы во что бы ни стало, а
оставаться на прежнем невозможно, именно вследствие всего, что случилось в
сей вечер. Приходил ему в голову и Млекопитаев, который, пожалуй, завтра же
заставит его опять плясать казачка, чтоб испытать его кротость. Сообразил
он тоже, что Млекопитаев хоть и дал пятьдесят рублей на свадебный день,
которые ушли до копейки, но четыреста рублей приданых и не думал еще
отдавать, даже помину о том еще не было. Да и на самый дом еще не б