м деле
выйдет так, если не докончить. Что скажет, например, завтра же (потому что
ведь везде разнесется) Степан Никифорыч, Семен Иваныч, в канцеляриях, у
Шембелей, у Шубиных ? Нет, надо так уйти, чтоб они все поняли, зачем я
приходил, надо нравственную цель обнаружить... - А между тем патетический
момент никак не давался. - Они даже не уважают меня, - продолжал он. - Чему
они смеются? Они так развязны, как будто бесчувственные... Да, я давно
подозревал все молодое поколение в бесчувственности! Надо остаться во что
бы то ни стало!.. Теперь они танцевали, а вот за столом будут в сборе...
Заговорю о вопросах, о реформах, о величии России... я их еще увлеку! Да!
Может быть, еще совершенно ничего не потеряно... Может быть, так и всегда
бывает в действительности. С чего бы только с ними начать, чтоб их
привлечь? Какой бы это такой прием изобресть? Теряюсь, просто теряюсь... И
чего им надо, чего они требуют?.. Я вижу, они там пересмеиваются... Уж не
надо мной ли, господи боже! Да чего мне-то надо... я-то чего здесь, чего
я-то не ухожу, чего добиваюсь?.." Он думал это, и какой-то - стыд, какой-то
глубокий, невыносимый стыд все более и более надрывал его сердце.
---------------
Но все уж так и шло, одно к другому.
Ровно две минуты спустя, как он сел за стол, одна страшная - мысль
овладела всем существом его. Он вдруг почувствовал, что ужасно пьян, то
есть не так, как прежде, а пьян окончательно. Причиною тому была рюмка
водки, выпитая вслед за шампанским и оказавшая немедленно действие. Он
чувствовал, слышал всем существом своим, что слабеет окончательно. Конечно,
куражу прибавилось много, но сознание не оставляло его и кричало ему:
"Нехорошо, очень нехорошо, и даже совсем неприлично!" Конечно, неустойчивые
пьяные думы не могли остановиться на одной точке: в нем вдруг явились, даже
осязательно для него же самого, какие-то две стороны. В одной был кураж,
желание победы, ниспровержение препятствий и отчаянная уверенность в том,
что он еще достигнет цели. Другая сторона давала себя знать мучительным
нытьем в душе и каким-то засосом на сердце. "Что скажут? чем это кончится?
что завтра-то будет, завтра, завтра!.."
Прежде он как-то глухо предчувствовал, что между гостями у него уже
есть враги. "Это оттого, что я, верно, и давеча был пьян", - подумал он с
мучительным сомнением. Каков же был его ужас, когда он действительно, по
несомненнейшим признакам, уверился теперь, что за столом действительно были
враги его и что в этом уже нельзя сомневаться.
"И за что! за что!" - думал он.
За этим столом поместились все человек тридцать гостей, из которых уже
некоторые были окончательно готовы. Другие вели себя с какою-то небрежною,
злокачественною независимостью, кричали, говорили все вслух, провозглашали
преждевременно тосты, перестреливались с дамами хлебными шариками. Один,
какая-то невзрачная личность в засаленном сюртуке, упал со стула, как
только сел за стол, и так и оставался до самого окончания ужина. Другой
хотел непременно влезть на стол и провозгласить тост, и только офицер,
схватив его за фалды, умерил преждевременный восторг его. Ужин был
совершенно разночинный, хотя и нанимался для него повар, крепостной человек
какого-то генерала: был галантир, был язык под картофелем, были котлетки с
зеленым горошком, был, наконец, гусь, и под конец всего бламанже. Из вин
было: пиво, водка и херес. Бутылка шампанского стояла перед одним
генералом,
выйдет так, если не докончить. Что скажет, например, завтра же (потому что
ведь везде разнесется) Степан Никифорыч, Семен Иваныч, в канцеляриях, у
Шембелей, у Шубиных ? Нет, надо так уйти, чтоб они все поняли, зачем я
приходил, надо нравственную цель обнаружить... - А между тем патетический
момент никак не давался. - Они даже не уважают меня, - продолжал он. - Чему
они смеются? Они так развязны, как будто бесчувственные... Да, я давно
подозревал все молодое поколение в бесчувственности! Надо остаться во что
бы то ни стало!.. Теперь они танцевали, а вот за столом будут в сборе...
Заговорю о вопросах, о реформах, о величии России... я их еще увлеку! Да!
Может быть, еще совершенно ничего не потеряно... Может быть, так и всегда
бывает в действительности. С чего бы только с ними начать, чтоб их
привлечь? Какой бы это такой прием изобресть? Теряюсь, просто теряюсь... И
чего им надо, чего они требуют?.. Я вижу, они там пересмеиваются... Уж не
надо мной ли, господи боже! Да чего мне-то надо... я-то чего здесь, чего
я-то не ухожу, чего добиваюсь?.." Он думал это, и какой-то - стыд, какой-то
глубокий, невыносимый стыд все более и более надрывал его сердце.
---------------
Но все уж так и шло, одно к другому.
Ровно две минуты спустя, как он сел за стол, одна страшная - мысль
овладела всем существом его. Он вдруг почувствовал, что ужасно пьян, то
есть не так, как прежде, а пьян окончательно. Причиною тому была рюмка
водки, выпитая вслед за шампанским и оказавшая немедленно действие. Он
чувствовал, слышал всем существом своим, что слабеет окончательно. Конечно,
куражу прибавилось много, но сознание не оставляло его и кричало ему:
"Нехорошо, очень нехорошо, и даже совсем неприлично!" Конечно, неустойчивые
пьяные думы не могли остановиться на одной точке: в нем вдруг явились, даже
осязательно для него же самого, какие-то две стороны. В одной был кураж,
желание победы, ниспровержение препятствий и отчаянная уверенность в том,
что он еще достигнет цели. Другая сторона давала себя знать мучительным
нытьем в душе и каким-то засосом на сердце. "Что скажут? чем это кончится?
что завтра-то будет, завтра, завтра!.."
Прежде он как-то глухо предчувствовал, что между гостями у него уже
есть враги. "Это оттого, что я, верно, и давеча был пьян", - подумал он с
мучительным сомнением. Каков же был его ужас, когда он действительно, по
несомненнейшим признакам, уверился теперь, что за столом действительно были
враги его и что в этом уже нельзя сомневаться.
"И за что! за что!" - думал он.
За этим столом поместились все человек тридцать гостей, из которых уже
некоторые были окончательно готовы. Другие вели себя с какою-то небрежною,
злокачественною независимостью, кричали, говорили все вслух, провозглашали
преждевременно тосты, перестреливались с дамами хлебными шариками. Один,
какая-то невзрачная личность в засаленном сюртуке, упал со стула, как
только сел за стол, и так и оставался до самого окончания ужина. Другой
хотел непременно влезть на стол и провозгласить тост, и только офицер,
схватив его за фалды, умерил преждевременный восторг его. Ужин был
совершенно разночинный, хотя и нанимался для него повар, крепостной человек
какого-то генерала: был галантир, был язык под картофелем, были котлетки с
зеленым горошком, был, наконец, гусь, и под конец всего бламанже. Из вин
было: пиво, водка и херес. Бутылка шампанского стояла перед одним
генералом,