шие его, незваного,
явиться к Пселдонимову, выпить у него две бутылки шампанского и
осчастливить его своим присутствием.
"Правда, святая правда прежде всего и откровенность! Я откровенностью
их дойму. Они мне поверят, я вижу ясно; они даже смотрят враждебно, но
когда я открою им все, я их покорю неотразимо. Они наполнят рюмки и с
криком выпьют за мое здоровье. Офицер, я уверен в этом, разобьет свою рюмку
о шпору. Даже можно бы прокричать, "ура!". Даже если б покачать вздумали
по-гусарски, я бы и этому не противился, даже и весьма бы хорошо было.
Новобрачную я поцелую в лоб; она миленькая. Аким Петрович тоже очень
хороший человек. Пселдонимов, конечно, впоследствии исправится. Ему
недостает, так сказать, этого светского лоску... И хотя, конечно, нет этой
сердечной деликатности у всего этого нового поколения, но... но я скажу им
о современном назначении России в числе прочих европейских держав. Упомяну
и о крестьянском вопросе, да и... и все они будут любить меня, и я выйду со
славою!.."
Эти мечты, конечно, были очень приятны, но неприятно было то, что
среди всех этих розовых надежд Иван Ильич вдруг открыл в себе еще одну
неожиданную способность: именно плеваться. По крайней мере слюна вдруг
начала выскакивать из его рта совершенно помимо его воли. Заметил он это на
Акиме Петровиче, которому забрызгал щеку и который сидел, не смея сейчас же
утереться из почтительности. Иван Ильич взял салфетку и вдруг сам утер его.
Но это тотчас же показалось ему самому до того нелепым, до того вне всего
здравого, что он замолчал и начал удивляться. Аким Петрович хоть и выпил,
но все-таки сидел как обваренный. Иван Ильич сообразил теперь, что он уже
чуть не четверть часа говорит ему о какой-то самой интереснейшей теме, но
что Аким Петрович, слушая его, не только как будто конфузился, но даже
чего-то боялся. Пселдонимов, сидевший через стул от него, тоже протягивал к
нему свою шею и, наклонив набок голову, с самым неприятным видом
прислушивался. Он действительно как будто сторожил его. Окинув глазами
гостей, он увидал, что многие смотрят прямо на него и хохочут. Но страннее
всего было то, что при этом он вовсе не сконфузился, напротив того, он
хлебнул еще раз из бокала и вдруг во всеуслышание начал говорить.
- Я сказал уже! - начал он как можно громче, - я сказал уже, господа,
сейчас Акиму Петровичу, что Россия... да, именно Россия... одним словом, вы
понимаете, что я хочу ска-ка-зать... Россия переживает, по моему
глубочайшему убеждению, гу-гуманность...
- Гу-гуманность! - раздалось на другом конце стола.
- Гу-гу!
- Тю-тю!
Иван Ильич было остановился. Пселдонимов встал со стула и начал
разглядывать: кто крикнул? Аким Петрович украдкой покачивал головою, как бы
усовещивая гостей. Иван Ильич это очень хорошо заметил, но с мучением
смолчал.
- Гуманность! - упорно продолжал он, - и давеча... и именно давеча я
говорил Степану Ники-ки-форовичу... да... что... что обновление, так
сказать, вещей...
- Ваше превосходительство! - громко раздалось на другом конце стола.
- Что прикажете? - отвечал прерванный Иван Ильич, стараясь разглядеть,
кто ему крикнул.
- Ровно ничего, ваше превосходительство, я увлекся, продолжайте!
пра-дал-жайте! - послышался опять голос. Ивана Ильича передернуло.
- Обновление, так сказать, этих самых вещей...
- Ваше превосходительство! - крикнул опять голос.
- Что вам угодно?
- Здравству
явиться к Пселдонимову, выпить у него две бутылки шампанского и
осчастливить его своим присутствием.
"Правда, святая правда прежде всего и откровенность! Я откровенностью
их дойму. Они мне поверят, я вижу ясно; они даже смотрят враждебно, но
когда я открою им все, я их покорю неотразимо. Они наполнят рюмки и с
криком выпьют за мое здоровье. Офицер, я уверен в этом, разобьет свою рюмку
о шпору. Даже можно бы прокричать, "ура!". Даже если б покачать вздумали
по-гусарски, я бы и этому не противился, даже и весьма бы хорошо было.
Новобрачную я поцелую в лоб; она миленькая. Аким Петрович тоже очень
хороший человек. Пселдонимов, конечно, впоследствии исправится. Ему
недостает, так сказать, этого светского лоску... И хотя, конечно, нет этой
сердечной деликатности у всего этого нового поколения, но... но я скажу им
о современном назначении России в числе прочих европейских держав. Упомяну
и о крестьянском вопросе, да и... и все они будут любить меня, и я выйду со
славою!.."
Эти мечты, конечно, были очень приятны, но неприятно было то, что
среди всех этих розовых надежд Иван Ильич вдруг открыл в себе еще одну
неожиданную способность: именно плеваться. По крайней мере слюна вдруг
начала выскакивать из его рта совершенно помимо его воли. Заметил он это на
Акиме Петровиче, которому забрызгал щеку и который сидел, не смея сейчас же
утереться из почтительности. Иван Ильич взял салфетку и вдруг сам утер его.
Но это тотчас же показалось ему самому до того нелепым, до того вне всего
здравого, что он замолчал и начал удивляться. Аким Петрович хоть и выпил,
но все-таки сидел как обваренный. Иван Ильич сообразил теперь, что он уже
чуть не четверть часа говорит ему о какой-то самой интереснейшей теме, но
что Аким Петрович, слушая его, не только как будто конфузился, но даже
чего-то боялся. Пселдонимов, сидевший через стул от него, тоже протягивал к
нему свою шею и, наклонив набок голову, с самым неприятным видом
прислушивался. Он действительно как будто сторожил его. Окинув глазами
гостей, он увидал, что многие смотрят прямо на него и хохочут. Но страннее
всего было то, что при этом он вовсе не сконфузился, напротив того, он
хлебнул еще раз из бокала и вдруг во всеуслышание начал говорить.
- Я сказал уже! - начал он как можно громче, - я сказал уже, господа,
сейчас Акиму Петровичу, что Россия... да, именно Россия... одним словом, вы
понимаете, что я хочу ска-ка-зать... Россия переживает, по моему
глубочайшему убеждению, гу-гуманность...
- Гу-гуманность! - раздалось на другом конце стола.
- Гу-гу!
- Тю-тю!
Иван Ильич было остановился. Пселдонимов встал со стула и начал
разглядывать: кто крикнул? Аким Петрович украдкой покачивал головою, как бы
усовещивая гостей. Иван Ильич это очень хорошо заметил, но с мучением
смолчал.
- Гуманность! - упорно продолжал он, - и давеча... и именно давеча я
говорил Степану Ники-ки-форовичу... да... что... что обновление, так
сказать, вещей...
- Ваше превосходительство! - громко раздалось на другом конце стола.
- Что прикажете? - отвечал прерванный Иван Ильич, стараясь разглядеть,
кто ему крикнул.
- Ровно ничего, ваше превосходительство, я увлекся, продолжайте!
пра-дал-жайте! - послышался опять голос. Ивана Ильича передернуло.
- Обновление, так сказать, этих самых вещей...
- Ваше превосходительство! - крикнул опять голос.
- Что вам угодно?
- Здравству