и пришли теперь, да я там
дядю оставил, - забегал сейчас, - принимать приходящих. Так вот, если бы ты
не был дурак, не пошлый дурак, не набитый дурак, не перевод с
иностранного... видишь, Родя, я сознаюсь, ты малый умный, но ты дурак! -
так вот, если б ты не был дурак, ты бы лучше ко мне зашел сегодня, вечерок
посидеть, чем даром-то сапоги топтать. Уж вышел, так уж нечего делать! Я б
тебе кресла такие мягкие подкатил, у хозяев есть... Чаишко, компания... А
нет, - так и на кушетке уложу, - все-таки между нами полежишь... И Зосимов
будет. Зайдешь, что ли?
- Нет.
- Вр-р-решь! - нетерпеливо вскрикнул Разумихин, - почему ты знаешь? Ты
не можешь отвечать за себя! Да и ничего ты в этом не понимаешь... Я тысячу
раз точно так же с людьми расплевывался и опять назад прибегал... Станет
стыдно - и воротишься к человеку! Так помни же, дом Починкова, третий
этаж...
- Да ведь этак вы себя, пожалуй, кому-нибудь бить позволите, господин
Разумихин, из удовольствия благодетельствовать.
- Кого? Меня! За одну фантазию нос отвинчу! Дом Починкова, нумер сорок
семь, в квартире чиновника Бабушкина...
- Не приду, Разумихин - Раскольников повернулся и пошел прочь.
- Об заклад, что придешь! - крикнул ему вдогонку Разумихин. - Иначе
ты... иначе знать тебя не хочу! Постой, гей! Заметов там?
- Там.
- Видел?
- Видел.
- И говорил?
- Говорил.
- Об чем? Ну, да черт с тобой, пожалуй, не сказывай. Починкова, сорок
семь, Бабушкина, помни!
Раскольников дошел до Садовой и повернул за угол. Разумихин смотрел
ему вслед, задумавшись. Наконец, махнув рукой, вошел в дом, но остановился
на средине лестницы.
"Черт возьми! - продолжал он, почти вслух, - говорит со смыслом, а как
будто... Ведь и я дурак! Да разве помешанные не говорят со смыслом? А
Зосимов-то, показалось мне, этого-то и побаивается! - Он стукнул пальцем по
лбу. - Ну что, если... ну как его одного теперь пускать? Пожалуй,
утопится... Эх, маху я дал! Нельзя!" И он побежал назад, вдогонку за
Раскольниковым, но уж след простыл. Он плюнул и скорыми шагами воротился в
"Хрустальный дворец" допросить поскорее Заметова.
Раскольников прошел прямо на -ский мост, стал на средине, у перил,
облокотился на них обоими локтями и принялся глядеть вдоль. Простившись с
Разумихиным, он до того ослабел, что едва добрался сюда. Ему захотелось
где-нибудь сесть или лечь, на улице. Склонившись над водою, машинально
смотрел он на последний, розовый отблеск заката, на ряд домов, темневших в
сгущавшихся сумерках, на одно отдаленное окошко, где-то в мансарде, по
левой набережной, блиставшее, точно в пламени, от последнего солнечного
луча, ударившего в него на мгновение, на темневшую воду канавы и, казалось,
со вниманием всматривался в эту воду. Наконец в глазах его завертелись
какие-то красные круги, дома заходили, прохожие, набережные, экипажи - все
это завертелось и заплясало кругом. Вдруг он вздрогнул, может быть
спасенный вновь от обморока одним диким и безобразным видением. Он
почувствовал, что кто-то стал подле него, справа, рядом; он взглянул - и
увидел женщину, высокую, с платком на голове, с желтым, продолговатым,
испитым лицом и с красноватыми впавшими глазами. Она глядела на него прямо,
но, очевидно, ничего не видела и никого не различала. Вдруг она
облокотилась правою рукой о перила, подняла правую ногу и замахнула ее за
решетку, затем левую, и бросилась в канаву. Грязная вода
дядю оставил, - забегал сейчас, - принимать приходящих. Так вот, если бы ты
не был дурак, не пошлый дурак, не набитый дурак, не перевод с
иностранного... видишь, Родя, я сознаюсь, ты малый умный, но ты дурак! -
так вот, если б ты не был дурак, ты бы лучше ко мне зашел сегодня, вечерок
посидеть, чем даром-то сапоги топтать. Уж вышел, так уж нечего делать! Я б
тебе кресла такие мягкие подкатил, у хозяев есть... Чаишко, компания... А
нет, - так и на кушетке уложу, - все-таки между нами полежишь... И Зосимов
будет. Зайдешь, что ли?
- Нет.
- Вр-р-решь! - нетерпеливо вскрикнул Разумихин, - почему ты знаешь? Ты
не можешь отвечать за себя! Да и ничего ты в этом не понимаешь... Я тысячу
раз точно так же с людьми расплевывался и опять назад прибегал... Станет
стыдно - и воротишься к человеку! Так помни же, дом Починкова, третий
этаж...
- Да ведь этак вы себя, пожалуй, кому-нибудь бить позволите, господин
Разумихин, из удовольствия благодетельствовать.
- Кого? Меня! За одну фантазию нос отвинчу! Дом Починкова, нумер сорок
семь, в квартире чиновника Бабушкина...
- Не приду, Разумихин - Раскольников повернулся и пошел прочь.
- Об заклад, что придешь! - крикнул ему вдогонку Разумихин. - Иначе
ты... иначе знать тебя не хочу! Постой, гей! Заметов там?
- Там.
- Видел?
- Видел.
- И говорил?
- Говорил.
- Об чем? Ну, да черт с тобой, пожалуй, не сказывай. Починкова, сорок
семь, Бабушкина, помни!
Раскольников дошел до Садовой и повернул за угол. Разумихин смотрел
ему вслед, задумавшись. Наконец, махнув рукой, вошел в дом, но остановился
на средине лестницы.
"Черт возьми! - продолжал он, почти вслух, - говорит со смыслом, а как
будто... Ведь и я дурак! Да разве помешанные не говорят со смыслом? А
Зосимов-то, показалось мне, этого-то и побаивается! - Он стукнул пальцем по
лбу. - Ну что, если... ну как его одного теперь пускать? Пожалуй,
утопится... Эх, маху я дал! Нельзя!" И он побежал назад, вдогонку за
Раскольниковым, но уж след простыл. Он плюнул и скорыми шагами воротился в
"Хрустальный дворец" допросить поскорее Заметова.
Раскольников прошел прямо на -ский мост, стал на средине, у перил,
облокотился на них обоими локтями и принялся глядеть вдоль. Простившись с
Разумихиным, он до того ослабел, что едва добрался сюда. Ему захотелось
где-нибудь сесть или лечь, на улице. Склонившись над водою, машинально
смотрел он на последний, розовый отблеск заката, на ряд домов, темневших в
сгущавшихся сумерках, на одно отдаленное окошко, где-то в мансарде, по
левой набережной, блиставшее, точно в пламени, от последнего солнечного
луча, ударившего в него на мгновение, на темневшую воду канавы и, казалось,
со вниманием всматривался в эту воду. Наконец в глазах его завертелись
какие-то красные круги, дома заходили, прохожие, набережные, экипажи - все
это завертелось и заплясало кругом. Вдруг он вздрогнул, может быть
спасенный вновь от обморока одним диким и безобразным видением. Он
почувствовал, что кто-то стал подле него, справа, рядом; он взглянул - и
увидел женщину, высокую, с платком на голове, с желтым, продолговатым,
испитым лицом и с красноватыми впавшими глазами. Она глядела на него прямо,
но, очевидно, ничего не видела и никого не различала. Вдруг она
облокотилась правою рукой о перила, подняла правую ногу и замахнула ее за
решетку, затем левую, и бросилась в канаву. Грязная вода