рашнего дня
и ничего еще не сделал, ничего не приготовил... А меж тем, может, и шесть
часов било... И необыкновенная лихорадочная и какая-то растерявшаяся суета
охватила его вдруг, вместо сна и отупения. Приготовлений, впрочем, было
немного. Он напрягал все усилия, чтобы все сообразить и ничего не забыть; а
сердце все билось, стукало так, что ему дышать стало тяжело. Во-первых,
надо было петлю сделать и к пальто пришить, - дело минуты. Он полез под
подушку и отыскал в напиханном под нее белье одну, совершенно
развалившуюся, старую, немытую свою рубашку. Из лохмотьев ее он выдрал
тесьму, в вершок шириной и вершков в восемь длиной. Эту тесьму сложил он
вдвое, снял с себя свое широкое, крепкое, из какой-то толстой бумажной
материи летнее пальто (единственное его верхнее платье) и стал пришивать
оба конца тесьмы под левую мышку изнутри. Руки его тряслись пришивая, но он
одолел, и так, что снаружи ничего не было видно, когда он опять надел
пальто. Иголка и нитки были у него уже давно приготовлены и лежали в
столике, в бумажке. Что же касается петли, то это была очень ловкая его
собственная выдумка: петля назначалась для топора. Нельзя же было по улице
нести топор в руках. А если под пальто спрятать, то все-таки надо было
рукой придерживать, что было бы приметно. Теперь же, с петлей, стоит только
вложить в нее лезвие топора, и он будет висеть спокойно, подмышкой изнутри,
всю дорогу. Запустив же руку в боковой карман пальто, он мог и конец
топорной ручки придерживать, чтоб она не болталась; а так как пальто было
очень широкое, настоящий мешок, то и не могло быть приметно снаружи, что он
что-то рукой, через карман, придерживает. Эту петлю он тоже уже две недели
назад придумал.
Покончив с этим, он просунул пальцы в маленькую щель, между его
"турецким" диваном и полом, пошарил около левого угла и вытащил давно уже
приготовленный и спрятанный там заклад. Этот заклад был, впрочем, вовсе не
заклад, а просто деревянная, гладко обструганная дощечка, величиной и
толщиной не более, как могла бы быть серебряная папиросочница. Эту дощечку
он случайно нашел, в одну из своих прогулок, на одном дворе, где во флигеле
помещалась какая-то мастерская. Потом уже он прибавил к дощечке гладкую и
тоненькую железную полоску, - вероятно, от чего-нибудь отломок, - которую
тоже нашел на улице тогда же. Сложив обе дощечки, из коих железная была
меньше деревянной, он связал их вместе накрепко, крест-накрест, ниткой;
потом аккуратно и щеголевато увертел их в чистую белую бумагу и обвязал
тоненькою тесемочкой, тоже накрест, а узелок приладил так, чтобы помудренее
было развязать. Это для того, чтобы на время отвлечь внимание старухи,
когда она начнет возиться с узелком, и улучить таким образом минуту.
Железная же пластинка прибавлена была для весу, чтобы старуха хоть в первую
минуту не догадалась, что "вещь" деревянная. Все это хранилось у него до
времени под диваном. Только что он достал заклад, как вдруг где-то на дворе
раздался чей-то крик:
- Семой час давно!
- Давно! Боже мой!
Он бросился к двери, прислушался, схватил шляпу и стал сходить вниз
свои тринадцать ступеней, осторожно, неслышно, как кошка. Предстояло самое
важное дело - украсть из кухни топор. О том, что дело надо сделать топором,
решено им было уже давно. У него был еще складной садовый ножик; но на нож,
и особенно на свои силы, он не надеялся, а потому и остановился на топоре
окончательно. Заметим кстати одну особенность по поводу
и ничего еще не сделал, ничего не приготовил... А меж тем, может, и шесть
часов било... И необыкновенная лихорадочная и какая-то растерявшаяся суета
охватила его вдруг, вместо сна и отупения. Приготовлений, впрочем, было
немного. Он напрягал все усилия, чтобы все сообразить и ничего не забыть; а
сердце все билось, стукало так, что ему дышать стало тяжело. Во-первых,
надо было петлю сделать и к пальто пришить, - дело минуты. Он полез под
подушку и отыскал в напиханном под нее белье одну, совершенно
развалившуюся, старую, немытую свою рубашку. Из лохмотьев ее он выдрал
тесьму, в вершок шириной и вершков в восемь длиной. Эту тесьму сложил он
вдвое, снял с себя свое широкое, крепкое, из какой-то толстой бумажной
материи летнее пальто (единственное его верхнее платье) и стал пришивать
оба конца тесьмы под левую мышку изнутри. Руки его тряслись пришивая, но он
одолел, и так, что снаружи ничего не было видно, когда он опять надел
пальто. Иголка и нитки были у него уже давно приготовлены и лежали в
столике, в бумажке. Что же касается петли, то это была очень ловкая его
собственная выдумка: петля назначалась для топора. Нельзя же было по улице
нести топор в руках. А если под пальто спрятать, то все-таки надо было
рукой придерживать, что было бы приметно. Теперь же, с петлей, стоит только
вложить в нее лезвие топора, и он будет висеть спокойно, подмышкой изнутри,
всю дорогу. Запустив же руку в боковой карман пальто, он мог и конец
топорной ручки придерживать, чтоб она не болталась; а так как пальто было
очень широкое, настоящий мешок, то и не могло быть приметно снаружи, что он
что-то рукой, через карман, придерживает. Эту петлю он тоже уже две недели
назад придумал.
Покончив с этим, он просунул пальцы в маленькую щель, между его
"турецким" диваном и полом, пошарил около левого угла и вытащил давно уже
приготовленный и спрятанный там заклад. Этот заклад был, впрочем, вовсе не
заклад, а просто деревянная, гладко обструганная дощечка, величиной и
толщиной не более, как могла бы быть серебряная папиросочница. Эту дощечку
он случайно нашел, в одну из своих прогулок, на одном дворе, где во флигеле
помещалась какая-то мастерская. Потом уже он прибавил к дощечке гладкую и
тоненькую железную полоску, - вероятно, от чего-нибудь отломок, - которую
тоже нашел на улице тогда же. Сложив обе дощечки, из коих железная была
меньше деревянной, он связал их вместе накрепко, крест-накрест, ниткой;
потом аккуратно и щеголевато увертел их в чистую белую бумагу и обвязал
тоненькою тесемочкой, тоже накрест, а узелок приладил так, чтобы помудренее
было развязать. Это для того, чтобы на время отвлечь внимание старухи,
когда она начнет возиться с узелком, и улучить таким образом минуту.
Железная же пластинка прибавлена была для весу, чтобы старуха хоть в первую
минуту не догадалась, что "вещь" деревянная. Все это хранилось у него до
времени под диваном. Только что он достал заклад, как вдруг где-то на дворе
раздался чей-то крик:
- Семой час давно!
- Давно! Боже мой!
Он бросился к двери, прислушался, схватил шляпу и стал сходить вниз
свои тринадцать ступеней, осторожно, неслышно, как кошка. Предстояло самое
важное дело - украсть из кухни топор. О том, что дело надо сделать топором,
решено им было уже давно. У него был еще складной садовый ножик; но на нож,
и особенно на свои силы, он не надеялся, а потому и остановился на топоре
окончательно. Заметим кстати одну особенность по поводу