покойство ее возросло до крайних пределов.
Она иногда вдруг начинала плакать, часто заболевала и в жару бредила.
Однажды, поутру, она объявила прямо, что по ее расчетам скоро должен
прибыть Родя, что она помнит, как он, прощаясь с нею, сам упоминал, что
именно через девять месяцев надо ожидать его. Стала все прибирать в
квартире и готовиться к встрече, стала отделывать назначавшуюся ему комнату
(свою собственную), очищать мебель, мыть и надевать новые занавески и
прочее. Дуня встревожилась, но молчала и даже помогала ей устраивать
комнату в приему брата. После тревожного дня, проведенного в беспрерывных
фантазиях, в радостных грезах и слезах, в ночь она заболела и наутро была
уже в жару и в бреду. Открылась горячка. Через две недели она умерла. В
бреду вырывались у ней слова, по которым можно было заключить, что она
гораздо более подозревала в ужасной судьбе сына, чем даже предполагали.
Раскольников долго не знал о смерти матери, хотя корреспонденция с
Петербургом установилась еще с самого начала водворения его в Сибири.
Устроилась она через Соню, которая аккуратно каждый месяц писала в
Петербург на имя Разумихина и аккуратно каждый месяц получала из Петербурга
ответ. Письма Сони казались сперва Дуне и Разумихину как-то сухими и
неудовлетворительными; но под конец оба они нашли, что писать лучше
невозможно, потому что и из этих писем в результате получалось все-таки
самое полное и точное представление о судьбе их несчастного брата. Письма
Сони были наполняемы самою обыденною действительностью, самым простым и
ясным описанием всей обстановки каторжной жизни Раскольникова. Тут не было
ни изложения собственных надежд ее, ни загадок о будущем, ни описаний
собственных чувств. Вместо попыток разъяснения его душевного настроения и
вообще всей внутренней его жизни стояли одни факты, то есть собственные
слова его, подробные известия о состоянии его здоровья, чего он пожелал
тогда-то при свидании, о чем попросил ее, что поручил ей, и прочее. Все эти
известия сообщались с чрезвычайною подробностью. Образ несчастного брата
под конец выступил сам собою, нарисовался точно и ясно; тут не могло быть и
ошибок, потому что все были верные факты.
Но мало отрадного могли вывести Дуня и муж ее по этим известиям,
особенно вначале. Соня беспрерывно сообщала, что он постоянно угрюм,
несловоохотлив и даже почти нисколько не интересуется известиями, которые
она ему сообщает каждый раз из получаемых ею писем; что он спрашивает
иногда о матери; и когда она, видя, что он уже предугадывает истину,
сообщила ему наконец об ее смерти, то, к удивлению ее, даже и известие о
смерти матери на него как бы не очень сильно подействовало, по крайней мере
так показалось ей с наружного вида. Она сообщала, между прочим, что,
несмотря на то, что он, по-видимому, так углублен в самого себя и ото всех
как бы заперся, - к новой жизни своей он отнесся очень прямо и просто; что
он ясно понимает свое положение, не ожидает вблизи ничего лучшего, не имеет
никаких легкомысленных надежд (что так свойственно в его положении) и
ничему почти не удивляется среди новой окружающей его обстановки, так мало
похожей на что-нибудь прежнее. Сообщила она, что здоровье его
удовлетворительно. Он ходит на работы, от которых не уклоняется и на
которые не напрашивается. К пище почти равнодушен, но что эта пища, кроме
воскресных и праздничных дней, так дурна, что наконец он с охотой принял от
нее, Сони, несколько денег, чтобы завести у себя ежеднев
Она иногда вдруг начинала плакать, часто заболевала и в жару бредила.
Однажды, поутру, она объявила прямо, что по ее расчетам скоро должен
прибыть Родя, что она помнит, как он, прощаясь с нею, сам упоминал, что
именно через девять месяцев надо ожидать его. Стала все прибирать в
квартире и готовиться к встрече, стала отделывать назначавшуюся ему комнату
(свою собственную), очищать мебель, мыть и надевать новые занавески и
прочее. Дуня встревожилась, но молчала и даже помогала ей устраивать
комнату в приему брата. После тревожного дня, проведенного в беспрерывных
фантазиях, в радостных грезах и слезах, в ночь она заболела и наутро была
уже в жару и в бреду. Открылась горячка. Через две недели она умерла. В
бреду вырывались у ней слова, по которым можно было заключить, что она
гораздо более подозревала в ужасной судьбе сына, чем даже предполагали.
Раскольников долго не знал о смерти матери, хотя корреспонденция с
Петербургом установилась еще с самого начала водворения его в Сибири.
Устроилась она через Соню, которая аккуратно каждый месяц писала в
Петербург на имя Разумихина и аккуратно каждый месяц получала из Петербурга
ответ. Письма Сони казались сперва Дуне и Разумихину как-то сухими и
неудовлетворительными; но под конец оба они нашли, что писать лучше
невозможно, потому что и из этих писем в результате получалось все-таки
самое полное и точное представление о судьбе их несчастного брата. Письма
Сони были наполняемы самою обыденною действительностью, самым простым и
ясным описанием всей обстановки каторжной жизни Раскольникова. Тут не было
ни изложения собственных надежд ее, ни загадок о будущем, ни описаний
собственных чувств. Вместо попыток разъяснения его душевного настроения и
вообще всей внутренней его жизни стояли одни факты, то есть собственные
слова его, подробные известия о состоянии его здоровья, чего он пожелал
тогда-то при свидании, о чем попросил ее, что поручил ей, и прочее. Все эти
известия сообщались с чрезвычайною подробностью. Образ несчастного брата
под конец выступил сам собою, нарисовался точно и ясно; тут не могло быть и
ошибок, потому что все были верные факты.
Но мало отрадного могли вывести Дуня и муж ее по этим известиям,
особенно вначале. Соня беспрерывно сообщала, что он постоянно угрюм,
несловоохотлив и даже почти нисколько не интересуется известиями, которые
она ему сообщает каждый раз из получаемых ею писем; что он спрашивает
иногда о матери; и когда она, видя, что он уже предугадывает истину,
сообщила ему наконец об ее смерти, то, к удивлению ее, даже и известие о
смерти матери на него как бы не очень сильно подействовало, по крайней мере
так показалось ей с наружного вида. Она сообщала, между прочим, что,
несмотря на то, что он, по-видимому, так углублен в самого себя и ото всех
как бы заперся, - к новой жизни своей он отнесся очень прямо и просто; что
он ясно понимает свое положение, не ожидает вблизи ничего лучшего, не имеет
никаких легкомысленных надежд (что так свойственно в его положении) и
ничему почти не удивляется среди новой окружающей его обстановки, так мало
похожей на что-нибудь прежнее. Сообщила она, что здоровье его
удовлетворительно. Он ходит на работы, от которых не уклоняется и на
которые не напрашивается. К пище почти равнодушен, но что эта пища, кроме
воскресных и праздничных дней, так дурна, что наконец он с охотой принял от
нее, Сони, несколько денег, чтобы завести у себя ежеднев