у в кусте? Всматриваясь дальше, он видел
примеры, еще более необъяснимые.
В остроге, в окружающей его среде, он, конечно, многого не замечал, да
и не хотел совсем замечать. Он жил, как-то опустив глаза: ему омерзительно
и невыносимо было смотреть. Но под конец многое стало удивлять его, и он,
как-то поневоле, стал замечать то, чего прежде и не подозревал. Вообще же и
наиболее стала удивлять его та страшная, та непроходимая пропасть, которая
лежала между ним и всем этим людом. Казалось, он и они были разных наций.
Он и они смотрели друг на друга недоверчиво и неприязненно. Он знал и
понимал общие причины такого разъединения; но никогда не допускал он
прежде, чтоб эти причины были на самом деле так глубоки и сильны. В остроге
были тоже ссыльные поляки, политические преступники. Те просто считали весь
этот люд за невежд и холопов и презирали их свысока; но Раскольников не мог
так смотреть: он ясно видел, что эти невежды во многом гораздо умнее этих
самых поляков. Были тут и русские, тоже слишком презиравшие этот народ, -
один бывший офицер и два семинариста; Раскольников ясно замечал и их
ошибку.
Его же самого не любили и избегали все. Его даже стали под конец
ненавидеть - почему? Он не знал того. Презирали его, смеялись над ним,
смеялись над его преступлением те, которые были гораздо его преступнее.
- Ты барин! - говорили ему. - Тебе ли было с топором ходить; не
барское вовсе дело.
На второй неделе великого поста пришла ему очередь говеть вместе с
своей казармой. Он ходил в церковь молиться вместе с другими. Из-за чего,
он и сам не знал того, - произошла однажды ссора; все разом напали на него
с остервенением.
- Ты безбожник! Ты в бога не веруешь! - кричали ему. - Убить тебя
надо.
Он никогда не говорил с ними о боге и о вере, но они хотели убить его,
как безбожника; он молчал и не возражал им. Один каторжный бросился было на
него в решительном исступлении; Раскольников ожидал его спокойно и молча:
бровь его не шевельнулась, ни одна черта его лица не дрогнула. Конвойный
успел вовремя стать между ним и убийцей - не то пролилась бы кровь.
Неразрешим был для него еще один вопрос: почему все они так полюбили
Соню? Она у них не заискивала; встречали они ее редко, иногда только на
работах, когда она приходила на одну минутку, чтобы повидать его. А между
тем все уже знали ее, знали и то, что она за ним последовала, знали, как
она живет, где живет. Денег она им не давала, особенных услуг не оказывала.
Раз только, на рождестве, принесла она на весь острог подаяние: пирогов и
калачей. Но мало-помалу между ними и Соней завязались некоторые более
близкие отношения: она писала им письма к их родным и отправляла их на
почту. Их родственники и родственницы, приезжавшие в город, оставляли, по
указанию их, в руках Сони вещи для них и даже деньги. Жены их и любовницы
знали ее и ходили к ней. И когда она являлась на работах, приходя к
Раскольникову, или встречалась с партией арестантов, идущих на работы, -
все снимали шапки, все кланялись: "Матушка, Софья Семеновна, мать ты наша,
нежная, болезная!" - говорили эти грубые, клейменые каторжные этому
маленькому и худенькому созданию. Она улыбалась и откланивалась, и все они
любили, когда она им улыбалась. Они любили даже ее походку, оборачивались
посмотреть ей вслед, как она идет, и хвалили ее; хвалили ее даже за то, что
она такая маленькая, даже уж не знали, за что похвалить. К ней даже ходили
лечиться.
О
примеры, еще более необъяснимые.
В остроге, в окружающей его среде, он, конечно, многого не замечал, да
и не хотел совсем замечать. Он жил, как-то опустив глаза: ему омерзительно
и невыносимо было смотреть. Но под конец многое стало удивлять его, и он,
как-то поневоле, стал замечать то, чего прежде и не подозревал. Вообще же и
наиболее стала удивлять его та страшная, та непроходимая пропасть, которая
лежала между ним и всем этим людом. Казалось, он и они были разных наций.
Он и они смотрели друг на друга недоверчиво и неприязненно. Он знал и
понимал общие причины такого разъединения; но никогда не допускал он
прежде, чтоб эти причины были на самом деле так глубоки и сильны. В остроге
были тоже ссыльные поляки, политические преступники. Те просто считали весь
этот люд за невежд и холопов и презирали их свысока; но Раскольников не мог
так смотреть: он ясно видел, что эти невежды во многом гораздо умнее этих
самых поляков. Были тут и русские, тоже слишком презиравшие этот народ, -
один бывший офицер и два семинариста; Раскольников ясно замечал и их
ошибку.
Его же самого не любили и избегали все. Его даже стали под конец
ненавидеть - почему? Он не знал того. Презирали его, смеялись над ним,
смеялись над его преступлением те, которые были гораздо его преступнее.
- Ты барин! - говорили ему. - Тебе ли было с топором ходить; не
барское вовсе дело.
На второй неделе великого поста пришла ему очередь говеть вместе с
своей казармой. Он ходил в церковь молиться вместе с другими. Из-за чего,
он и сам не знал того, - произошла однажды ссора; все разом напали на него
с остервенением.
- Ты безбожник! Ты в бога не веруешь! - кричали ему. - Убить тебя
надо.
Он никогда не говорил с ними о боге и о вере, но они хотели убить его,
как безбожника; он молчал и не возражал им. Один каторжный бросился было на
него в решительном исступлении; Раскольников ожидал его спокойно и молча:
бровь его не шевельнулась, ни одна черта его лица не дрогнула. Конвойный
успел вовремя стать между ним и убийцей - не то пролилась бы кровь.
Неразрешим был для него еще один вопрос: почему все они так полюбили
Соню? Она у них не заискивала; встречали они ее редко, иногда только на
работах, когда она приходила на одну минутку, чтобы повидать его. А между
тем все уже знали ее, знали и то, что она за ним последовала, знали, как
она живет, где живет. Денег она им не давала, особенных услуг не оказывала.
Раз только, на рождестве, принесла она на весь острог подаяние: пирогов и
калачей. Но мало-помалу между ними и Соней завязались некоторые более
близкие отношения: она писала им письма к их родным и отправляла их на
почту. Их родственники и родственницы, приезжавшие в город, оставляли, по
указанию их, в руках Сони вещи для них и даже деньги. Жены их и любовницы
знали ее и ходили к ней. И когда она являлась на работах, приходя к
Раскольникову, или встречалась с партией арестантов, идущих на работы, -
все снимали шапки, все кланялись: "Матушка, Софья Семеновна, мать ты наша,
нежная, болезная!" - говорили эти грубые, клейменые каторжные этому
маленькому и худенькому созданию. Она улыбалась и откланивалась, и все они
любили, когда она им улыбалась. Они любили даже ее походку, оборачивались
посмотреть ей вслед, как она идет, и хвалили ее; хвалили ее даже за то, что
она такая маленькая, даже уж не знали, за что похвалить. К ней даже ходили
лечиться.
О