ия и
безмолвных слез, больная как-то истерически оживлялась и начинала вдруг
говорить вслух, почти не умолкая, о своем сыне, о своих надеждах, о
будущем... Фантазии ее были иногда очень странны. Ее тешили, ей поддакивали
(она сама, может быть, видела ясно, что ей поддакивают и только тешат ее),
но она все-таки говорила...
Пять месяцев спустя после явки преступника с повинною последовал его
приговор. Разумихин виделся с ним в тюрьме, когда только это было возможно.
Соня тоже. Наконец последовала и разлука; Дуня поклялась брату, что эта
разлука не навеки; Разумихин тоже. В молодой и горячей голове Разумихина
твердо укрепился проект положить в будущие три-четыре года, по возможности,
хоть начало будущего состояния, скопить хоть немного денег и переехать в
Сибирь, где почва богата во всех отношениях, а работников, людей и
капиталов мало; там поселиться в том самом городе, где будет Родя, и...
всем вместе начать новую жизнь. Прощаясь, все плакали. Раскольников самые
последние дни был очень задумчив, много расспрашивал о матери, постоянно о
ней беспокоился. Даже уж очень о ней мучился, что тревожило Дуню. Узнав в
подробности о болезненном настроении матери, он стал очень мрачен. С Соней
он был почему-то особенно неговорлив во все время. Соня, с помощью денег,
оставленных ей Свидригайловым, давно уже собралась и изготовилась
последовать за партией арестантов, в которой будет отправлен и он. Об этом
никогда ни слова не было упомянуто между ею и Раскольниковым; но оба знали,
что это так будет. В самое последнее прощанье он странно улыбался на
пламенные удостоверения сестры и Разумихина о счастливой их будущности,
когда он выйдет из каторги, и предрек, что болезненное состояние матери
кончится вскоре бедой. Он и Соня наконец отправились.
Два месяца спустя Дунечка вышла замуж за Разумихина. Свадьба была
грустная и тихая. Из приглашенных был, впрочем, Порфирий Петрович и
Зосимов. Во все последнее время Разумихин имел вид твердо решившегося
человека. Дуня верила слепо, что он выполнит все свои намерения, да и не
могла не верить: в этом человеке виднелась железная воля. Между прочим, он
стал опять слушать университетские лекции, чтобы кончить курс. У них обоих
составлялись поминутные планы будущего; оба твердо рассчитывали чрез пять
лет наверное переселиться в Сибирь. До той же поры надеялись там на Соню...
Пульхерия Александровна с радостью благословила дочь на брак с
Разумихиным; но после этого брака стала как будто еще грустнее и
озабоченнее. Чтобы доставить ей приятную минуту, Разумихин сообщил ей,
между прочим, факт о студенте и дряхлом его отце и о том, что Родя был
обожжен и даже хворал, спасши от смерти, прошлого года, двух малюток. Оба
известия довели и без того расстроенную рассудком Пульхерию Александровну
почти до восторженного состояния. Она беспрерывно говорила об этом,
вступала в разговор и на улице (хотя Дуня постоянно сопровождала ее). В
публичных каретах, в лавках, поймав хоть какого-нибудь слушателя, наводила
разговор на своего сына, на его статью, как он помогал студенту, был
обожжен на пожаре и прочее. Дунечка даже не знала, как удержать ее. Уж
кроме опасности такого восторженного, болезненного настроения, одно уже то
грозило бедой, что кто-нибудь мог припомнить фамилию Раскольникова по
бывшему судебному делу и заговорить об этом. Пульхерия Александровна узнала
даже адрес матери двух спасенных от пожара малюток и хотела непременно
отправиться к ней. Наконец бес
безмолвных слез, больная как-то истерически оживлялась и начинала вдруг
говорить вслух, почти не умолкая, о своем сыне, о своих надеждах, о
будущем... Фантазии ее были иногда очень странны. Ее тешили, ей поддакивали
(она сама, может быть, видела ясно, что ей поддакивают и только тешат ее),
но она все-таки говорила...
Пять месяцев спустя после явки преступника с повинною последовал его
приговор. Разумихин виделся с ним в тюрьме, когда только это было возможно.
Соня тоже. Наконец последовала и разлука; Дуня поклялась брату, что эта
разлука не навеки; Разумихин тоже. В молодой и горячей голове Разумихина
твердо укрепился проект положить в будущие три-четыре года, по возможности,
хоть начало будущего состояния, скопить хоть немного денег и переехать в
Сибирь, где почва богата во всех отношениях, а работников, людей и
капиталов мало; там поселиться в том самом городе, где будет Родя, и...
всем вместе начать новую жизнь. Прощаясь, все плакали. Раскольников самые
последние дни был очень задумчив, много расспрашивал о матери, постоянно о
ней беспокоился. Даже уж очень о ней мучился, что тревожило Дуню. Узнав в
подробности о болезненном настроении матери, он стал очень мрачен. С Соней
он был почему-то особенно неговорлив во все время. Соня, с помощью денег,
оставленных ей Свидригайловым, давно уже собралась и изготовилась
последовать за партией арестантов, в которой будет отправлен и он. Об этом
никогда ни слова не было упомянуто между ею и Раскольниковым; но оба знали,
что это так будет. В самое последнее прощанье он странно улыбался на
пламенные удостоверения сестры и Разумихина о счастливой их будущности,
когда он выйдет из каторги, и предрек, что болезненное состояние матери
кончится вскоре бедой. Он и Соня наконец отправились.
Два месяца спустя Дунечка вышла замуж за Разумихина. Свадьба была
грустная и тихая. Из приглашенных был, впрочем, Порфирий Петрович и
Зосимов. Во все последнее время Разумихин имел вид твердо решившегося
человека. Дуня верила слепо, что он выполнит все свои намерения, да и не
могла не верить: в этом человеке виднелась железная воля. Между прочим, он
стал опять слушать университетские лекции, чтобы кончить курс. У них обоих
составлялись поминутные планы будущего; оба твердо рассчитывали чрез пять
лет наверное переселиться в Сибирь. До той же поры надеялись там на Соню...
Пульхерия Александровна с радостью благословила дочь на брак с
Разумихиным; но после этого брака стала как будто еще грустнее и
озабоченнее. Чтобы доставить ей приятную минуту, Разумихин сообщил ей,
между прочим, факт о студенте и дряхлом его отце и о том, что Родя был
обожжен и даже хворал, спасши от смерти, прошлого года, двух малюток. Оба
известия довели и без того расстроенную рассудком Пульхерию Александровну
почти до восторженного состояния. Она беспрерывно говорила об этом,
вступала в разговор и на улице (хотя Дуня постоянно сопровождала ее). В
публичных каретах, в лавках, поймав хоть какого-нибудь слушателя, наводила
разговор на своего сына, на его статью, как он помогал студенту, был
обожжен на пожаре и прочее. Дунечка даже не знала, как удержать ее. Уж
кроме опасности такого восторженного, болезненного настроения, одно уже то
грозило бедой, что кто-нибудь мог припомнить фамилию Раскольникова по
бывшему судебному делу и заговорить об этом. Пульхерия Александровна узнала
даже адрес матери двух спасенных от пожара малюток и хотела непременно
отправиться к ней. Наконец бес