надобно было, мне
испуг ее видеть надобно было, смотреть, как сердце ее болит и терзается!
Надо было хоть обо что-нибудь зацепиться, помедлить, на человека
посмотреть! И я смел так на себя надеяться, так мечтать о себе, нищий я,
ничтожный я, подлец, подлец!"
Он шел по набережной канавы, и недалеко уж оставалось ему. Но дойдя до
моста, он приостановился и вдруг повернул на мост, в сторону, и пошел на
Сенную.
Он жадно осматривался направо и налево, всматривался с напряжением в
каждый предмет и ни на чем не мог сосредоточить внимания; все выскользало.
"Вот чрез неделю, чрез месяц меня провезут куда-нибудь в этих арестантских
каретах по этому мосту, как-то я тогда взгляну на эту канаву, - запомнить
бы это? - мелькнуло у него в голове. - Вот эта вывеска, как-то я тогда
прочту эти самые буквы? Вот тут написано: "Таварищество", ну вот и
запомнить это а, букву а, и посмотреть на нее чрез месяц, на это самое а:
как-то я тогда посмотрю? Что-то я тогда буду ощущать и думать?.. Боже, как
это все должно быть низко, все эти мои теперешние... заботы! Конечно, все
это, должно быть, любопытно... в своем роде... (ха-ха-ха! об чем я думаю!)
я ребенком делаюсь, я сам перед собою фанфароню; ну чего я стыжу себя? Фу,
как толкаются! Вот этот толстый - немец, должно быть, - что толкнул меня:
ну, знает ли он, кого толкнул? Баба с ребенком просит милостыню, любопытно,
что она считает меня счастливее себя. А что, вот бы и подать для курьезу.
Ба, пятак уцелел в кармане, откуда? На, на... возьми, матушка!"
- Сохрани тебя бог! - послышался плачевный голос нищей.
Он вошел на Сенную. Ему неприятно, очень неприятно было сталкиваться с
народом, но он шел именно туда, где виднелось больше народу. Он бы дал все
на свете, чтоб остаться одному; но он сам чувствовал, что ни одной минуты
не пробудет один. В толпе безобразничал один пьяный: ему все хотелось
плясать, но он все валился на сторону. Его обступили. Раскольников
протиснулся сквозь толпу, несколько минут смотрел на пьяного и вдруг
коротко и отрывисто захохотал. Через минуту он уже забыл о нем, даже не
видал его, хоть и смотрел на него. Он отошел наконец, даже не помня, где он
находится; но когда дошел до средины площади, с ним вдруг произошло одно
движение, одно ощущение овладело им сразу, захватило его всего - с телом и
мыслию.
Он вдруг вспомнил слова Сони: "Поди на перекресток, поклонись народу,
поцелуй землю, потому что ты и пред ней согрешил, и скажи всему миру вслух:
"Я убийца!"". Он весь задрожал, припомнив это. И до того уже задавила его
безвыходная тоска и тревога всего этого времени, но особенно последних
часов, что он так и ринулся в возможность этого цельного, нового, полного
ощущения. Каким-то припадком оно к нему вдруг подступило: загорелось в душе
одною искрой и вдруг, как огонь, охватило всего. Все разом в нем
размягчилось, и хлынули слезы. Как стоял, так и упал он на землю...
Он стал на колени среди площади, поклонился до земли и поцеловал эту
грязную землю, с наслаждением и счастием. Он встал и поклонился в другой
раз.
- Ишь нахлестался! - заметил подле него один парень.
Раздался смех.
- Это он в Иерусалим идет, братцы, с детьми, с родиной прощается,
всему миру поклоняется, столичный город Санкт-Петербург и его грунт
лобызает, - прибавил какой-то пьяненький из мещан.
- Парнишка еще молодой! - ввернул третий.
- Из благородных! - заметил кто-то солидным голосом.
- Нон
испуг ее видеть надобно было, смотреть, как сердце ее болит и терзается!
Надо было хоть обо что-нибудь зацепиться, помедлить, на человека
посмотреть! И я смел так на себя надеяться, так мечтать о себе, нищий я,
ничтожный я, подлец, подлец!"
Он шел по набережной канавы, и недалеко уж оставалось ему. Но дойдя до
моста, он приостановился и вдруг повернул на мост, в сторону, и пошел на
Сенную.
Он жадно осматривался направо и налево, всматривался с напряжением в
каждый предмет и ни на чем не мог сосредоточить внимания; все выскользало.
"Вот чрез неделю, чрез месяц меня провезут куда-нибудь в этих арестантских
каретах по этому мосту, как-то я тогда взгляну на эту канаву, - запомнить
бы это? - мелькнуло у него в голове. - Вот эта вывеска, как-то я тогда
прочту эти самые буквы? Вот тут написано: "Таварищество", ну вот и
запомнить это а, букву а, и посмотреть на нее чрез месяц, на это самое а:
как-то я тогда посмотрю? Что-то я тогда буду ощущать и думать?.. Боже, как
это все должно быть низко, все эти мои теперешние... заботы! Конечно, все
это, должно быть, любопытно... в своем роде... (ха-ха-ха! об чем я думаю!)
я ребенком делаюсь, я сам перед собою фанфароню; ну чего я стыжу себя? Фу,
как толкаются! Вот этот толстый - немец, должно быть, - что толкнул меня:
ну, знает ли он, кого толкнул? Баба с ребенком просит милостыню, любопытно,
что она считает меня счастливее себя. А что, вот бы и подать для курьезу.
Ба, пятак уцелел в кармане, откуда? На, на... возьми, матушка!"
- Сохрани тебя бог! - послышался плачевный голос нищей.
Он вошел на Сенную. Ему неприятно, очень неприятно было сталкиваться с
народом, но он шел именно туда, где виднелось больше народу. Он бы дал все
на свете, чтоб остаться одному; но он сам чувствовал, что ни одной минуты
не пробудет один. В толпе безобразничал один пьяный: ему все хотелось
плясать, но он все валился на сторону. Его обступили. Раскольников
протиснулся сквозь толпу, несколько минут смотрел на пьяного и вдруг
коротко и отрывисто захохотал. Через минуту он уже забыл о нем, даже не
видал его, хоть и смотрел на него. Он отошел наконец, даже не помня, где он
находится; но когда дошел до средины площади, с ним вдруг произошло одно
движение, одно ощущение овладело им сразу, захватило его всего - с телом и
мыслию.
Он вдруг вспомнил слова Сони: "Поди на перекресток, поклонись народу,
поцелуй землю, потому что ты и пред ней согрешил, и скажи всему миру вслух:
"Я убийца!"". Он весь задрожал, припомнив это. И до того уже задавила его
безвыходная тоска и тревога всего этого времени, но особенно последних
часов, что он так и ринулся в возможность этого цельного, нового, полного
ощущения. Каким-то припадком оно к нему вдруг подступило: загорелось в душе
одною искрой и вдруг, как огонь, охватило всего. Все разом в нем
размягчилось, и хлынули слезы. Как стоял, так и упал он на землю...
Он стал на колени среди площади, поклонился до земли и поцеловал эту
грязную землю, с наслаждением и счастием. Он встал и поклонился в другой
раз.
- Ишь нахлестался! - заметил подле него один парень.
Раздался смех.
- Это он в Иерусалим идет, братцы, с детьми, с родиной прощается,
всему миру поклоняется, столичный город Санкт-Петербург и его грунт
лобызает, - прибавил какой-то пьяненький из мещан.
- Парнишка еще молодой! - ввернул третий.
- Из благородных! - заметил кто-то солидным голосом.
- Нон