я желчен стал в последнее время. Веришь ли:
я сейчас погрозил сестре чуть ли не кулаком за то только, что она
обернулась в последний раз взглянуть на меня. Свинство - этакое состояние!
Эх, до чего я дошел! Ну, что же, где кресты?
Он был как бы сам не свой. Он даже и на месте не мог устоять одной
минуты, ни на одном предмете не мог сосредоточить внимания; мысли его
перескакивали одна через другую, он заговаривался; руки его слегка дрожали.
Соня молча вынула из ящика два креста, кипарисный и медный,
перекрестилась сама, перекрестила его и надела ему на грудь кипарисный
крестик.
- Это, значит, символ того, что крест беру на себя, хе-хе! И точно, я
до сих пор мало страдал! Кипарисный, то есть простонародный; медный - это
Лизаветин, себе берешь, - покажи-ка? Так на ней он был... в ту минуту? Я
знаю тоже подобных два креста, серебряный и образок. Я их сбросил тогда
старушонке на грудь. Вот бы те кстати теперь, право, те бы мне и надеть...
А впрочем, вру я все, о деле забуду; рассеян я как-то!.. Видишь, Соня, - я,
собственно, затем пришел, чтобы тебя предуведомить, чтобы ты знала... Ну
вот и все... Я только затем ведь и пришел. (Гм, я, впрочем, думал, что
больше скажу.) Да ведь ты и сама хотела, чтоб я пошел, ну вот и буду сидеть
в тюрьме, и сбудется твое желание; ну чего ж ты плачешь? И ты тоже?
Перестань, полно; ох, как мне это все тяжело!
Чувство, однако же, родилось в нем; сердце его сжалось, на нее глядя.
"Эта-то, эта-то чего? - думал он про себя, - я-то что ей? Чего она плачет,
чего собирает меня, как мать или Дуня? Нянька будет моя!"
- Перекрестись, помолись хоть раз, - дрожащим, робким голосом
попросила Соня.
- О, изволь, это сколько тебе угодно! И от чистого сердца, Соня, от
чистого сердца...
Ему хотелось, впрочем, сказать что-то другое.
Он перекрестился несколько раз. Соня схватила свой платок и накинула
его на голову. Это был зеленый драдедамовый платок, вероятно тот самый, про
который упоминал тогда Мармеладов, "фамильный". У Раскольникова мелькнула
об этом мысль, но он не спросил. Действительно, он уже сам стал
чувствовать, что ужасно рассеян и как-то безобразно встревожен. Он
испугался этого. Его вдруг поразило и то, что Соня хочет уйти вместе с ним.
- Что ты! Ты куда? Оставайся, оставайся! Я один, - вскричал он в
малодушной досаде и, почти озлобившись, пошел к дверям. - И к чему тут
целая свита! - бормотал он, выходя.
Соня осталась среди комнаты. Он даже и не простился с ней, он уже
забыл о ней; одно язвительное и бунтующее сомнение вскипело в душе его.
"Да так ли, так ли все это? - опять-таки подумал он, сходя с лестницы,
- неужели нельзя еще остановиться и опять все переправить... и не ходить?"
Но он все-таки шел. Он вдруг почувствовал окончательно, что нечего
себе задавать вопросы. Выйдя на улицу, он вспомнил, что не простился с
Соней, что она осталась среди комнаты, в своем зеленом платке, не смея
шевельнуться от его окрика, и приостановился на миг. В то же мгновение
вдруг одна мысль ярко озарила его, - точно ждала, чтобы поразить его
окончательно.
"Ну для чего, ну зачем я приходил к ней теперь? Я ей сказал: за делом;
за каким же делом? Никакого совсем и не было дела! Объявить, что иду; так
что же? Экая надобность! Люблю, что ли, я ее? Ведь нет, нет? Ведь вот
отогнал ее теперь, как собаку. Крестов, что ли, мне в самом деле от нее
понадобилось? О, как низко упал я! Нет, - мне слез ее
я сейчас погрозил сестре чуть ли не кулаком за то только, что она
обернулась в последний раз взглянуть на меня. Свинство - этакое состояние!
Эх, до чего я дошел! Ну, что же, где кресты?
Он был как бы сам не свой. Он даже и на месте не мог устоять одной
минуты, ни на одном предмете не мог сосредоточить внимания; мысли его
перескакивали одна через другую, он заговаривался; руки его слегка дрожали.
Соня молча вынула из ящика два креста, кипарисный и медный,
перекрестилась сама, перекрестила его и надела ему на грудь кипарисный
крестик.
- Это, значит, символ того, что крест беру на себя, хе-хе! И точно, я
до сих пор мало страдал! Кипарисный, то есть простонародный; медный - это
Лизаветин, себе берешь, - покажи-ка? Так на ней он был... в ту минуту? Я
знаю тоже подобных два креста, серебряный и образок. Я их сбросил тогда
старушонке на грудь. Вот бы те кстати теперь, право, те бы мне и надеть...
А впрочем, вру я все, о деле забуду; рассеян я как-то!.. Видишь, Соня, - я,
собственно, затем пришел, чтобы тебя предуведомить, чтобы ты знала... Ну
вот и все... Я только затем ведь и пришел. (Гм, я, впрочем, думал, что
больше скажу.) Да ведь ты и сама хотела, чтоб я пошел, ну вот и буду сидеть
в тюрьме, и сбудется твое желание; ну чего ж ты плачешь? И ты тоже?
Перестань, полно; ох, как мне это все тяжело!
Чувство, однако же, родилось в нем; сердце его сжалось, на нее глядя.
"Эта-то, эта-то чего? - думал он про себя, - я-то что ей? Чего она плачет,
чего собирает меня, как мать или Дуня? Нянька будет моя!"
- Перекрестись, помолись хоть раз, - дрожащим, робким голосом
попросила Соня.
- О, изволь, это сколько тебе угодно! И от чистого сердца, Соня, от
чистого сердца...
Ему хотелось, впрочем, сказать что-то другое.
Он перекрестился несколько раз. Соня схватила свой платок и накинула
его на голову. Это был зеленый драдедамовый платок, вероятно тот самый, про
который упоминал тогда Мармеладов, "фамильный". У Раскольникова мелькнула
об этом мысль, но он не спросил. Действительно, он уже сам стал
чувствовать, что ужасно рассеян и как-то безобразно встревожен. Он
испугался этого. Его вдруг поразило и то, что Соня хочет уйти вместе с ним.
- Что ты! Ты куда? Оставайся, оставайся! Я один, - вскричал он в
малодушной досаде и, почти озлобившись, пошел к дверям. - И к чему тут
целая свита! - бормотал он, выходя.
Соня осталась среди комнаты. Он даже и не простился с ней, он уже
забыл о ней; одно язвительное и бунтующее сомнение вскипело в душе его.
"Да так ли, так ли все это? - опять-таки подумал он, сходя с лестницы,
- неужели нельзя еще остановиться и опять все переправить... и не ходить?"
Но он все-таки шел. Он вдруг почувствовал окончательно, что нечего
себе задавать вопросы. Выйдя на улицу, он вспомнил, что не простился с
Соней, что она осталась среди комнаты, в своем зеленом платке, не смея
шевельнуться от его окрика, и приостановился на миг. В то же мгновение
вдруг одна мысль ярко озарила его, - точно ждала, чтобы поразить его
окончательно.
"Ну для чего, ну зачем я приходил к ней теперь? Я ей сказал: за делом;
за каким же делом? Никакого совсем и не было дела! Объявить, что иду; так
что же? Экая надобность! Люблю, что ли, я ее? Ведь нет, нет? Ведь вот
отогнал ее теперь, как собаку. Крестов, что ли, мне в самом деле от нее
понадобилось? О, как низко упал я! Нет, - мне слез ее