убоюсь, - сказал он, забегая
наперед. - Это гордость, Дуня?
- Гордость, Родя.
Как будто огонь блеснул в его потухших глазах; ему точно приятно
стало, что он еще горд.
- А ты не думаешь, сестра, что я просто струсил воды? - спросил он с
безобразною усмешкой, заглядывая в ее лицо.
- О, Родя, полно! - горько воскликнула Дуня.
Минуты две продолжалось молчание. Он сидел потупившись и смотрел в
землю; Дунечка стояла на другом конце стола и с мучением смотрела на него.
Вдруг он встал:
- Поздно, пора. Я сейчас иду предавать себя. Но я не знаю, для чего я
иду предавать себя.
Крупные слезы текли по щекам ее.
- Ты плачешь, сестра, а можешь ты протянуть мне руку?
- И ты сомневался в этом?
Она крепко обняла его.
- Разве ты, идучи на страдание, не смываешь уже вполовину свое
преступление? - вскричала она, сжимая его в объятиях и целуя его.
- Преступление? Какое преступление? - вскричал он вдруг, в каком-то
внезапном бешенстве, - то, что я убил гадкую, зловредную вошь, старушонку
процентщицу, никому не нужную, которую убить сорок грехов простят, которая
из бедных сок высасывала, и это-то преступление? Не думаю я о нем и смывать
его не думаю. И что мне все тычут со всех сторон: "преступление,
преступление!" Только теперь вижу ясно всю нелепость моего малодушия,
теперь, как уж решился идти на этот ненужный стыд! Просто от низости и
бездарности моей решаюсь, да разве еще из выгоды, как предлагал этот...
Порфирий!..
- Брат, брат, что ты это говоришь! Но ведь ты кровь пролил! - в
отчаянии вскричала Дуня.
- Которую все проливают, - подхватил он чуть не в исступлении, -
которая льется и всегда лилась на свете, как водопад, которую льют, как
шампанское, и за которую венчают в Капитолии и называют потом благодетелем
человечества. Да ты взгляни только пристальнее и разгляди! Я сам хотел
добра людям и сделал бы сотни, тысячи добрых дел вместо одной этой
глупости, даже не глупости, а просто неловкости, так как вся эта мысль была
вовсе не так глупа, как теперь она кажется, при неудаче... (При неудаче все
кажется глупо!) Этою глупостью я хотел только поставить себя в независимое
положение, первый шаг сделать, достичь средств, и там все бы загладилось
неизмеримою, сравнительно, пользой... Но я, я и первого шага не выдержал,
потому что я - подлец! Вот в чем все и дело! И все-таки вашим взглядом не
стану смотреть: если бы мне удалось, то меня бы увенчали, а теперь в
капкан!
- Но ведь это не то, совсем не то! Брат, что ты это говоришь!
- А! не та форма, не так эстетически хорошая форма! Ну я решительно не
понимаю: почему лупить в людей бомбами, правильною осадой, более почтенная
форма? Боязнь эстетики есть первый признак бессилия!.. Никогда, никогда
яснее не сознавал я этого, как теперь, и более чем когда-нибудь не понимаю
моего преступления! Никогда, никогда не был я сильнее и убежденнее, чем
теперь!..
Краска даже ударила в его бледное, изнуренное лицо. Но, проговаривая
последнее восклицание, он нечаянно встретился взглядом с глазами Дуни, и
столько, столько муки за себя встретил он в этом взгляде, что невольно
опомнился. Он почувствовал, что все-таки сделал несчастными этих двух
бедных женщин. Все-таки он же причиной...
- Дуня, милая! Если я виновен, прости меня (хоть меня и нельзя
простить, если я виновен). Прощай! Не будем спорить! Пора, очень пора. Не
ходи за мной, умоляю тебя, мне ещ
наперед. - Это гордость, Дуня?
- Гордость, Родя.
Как будто огонь блеснул в его потухших глазах; ему точно приятно
стало, что он еще горд.
- А ты не думаешь, сестра, что я просто струсил воды? - спросил он с
безобразною усмешкой, заглядывая в ее лицо.
- О, Родя, полно! - горько воскликнула Дуня.
Минуты две продолжалось молчание. Он сидел потупившись и смотрел в
землю; Дунечка стояла на другом конце стола и с мучением смотрела на него.
Вдруг он встал:
- Поздно, пора. Я сейчас иду предавать себя. Но я не знаю, для чего я
иду предавать себя.
Крупные слезы текли по щекам ее.
- Ты плачешь, сестра, а можешь ты протянуть мне руку?
- И ты сомневался в этом?
Она крепко обняла его.
- Разве ты, идучи на страдание, не смываешь уже вполовину свое
преступление? - вскричала она, сжимая его в объятиях и целуя его.
- Преступление? Какое преступление? - вскричал он вдруг, в каком-то
внезапном бешенстве, - то, что я убил гадкую, зловредную вошь, старушонку
процентщицу, никому не нужную, которую убить сорок грехов простят, которая
из бедных сок высасывала, и это-то преступление? Не думаю я о нем и смывать
его не думаю. И что мне все тычут со всех сторон: "преступление,
преступление!" Только теперь вижу ясно всю нелепость моего малодушия,
теперь, как уж решился идти на этот ненужный стыд! Просто от низости и
бездарности моей решаюсь, да разве еще из выгоды, как предлагал этот...
Порфирий!..
- Брат, брат, что ты это говоришь! Но ведь ты кровь пролил! - в
отчаянии вскричала Дуня.
- Которую все проливают, - подхватил он чуть не в исступлении, -
которая льется и всегда лилась на свете, как водопад, которую льют, как
шампанское, и за которую венчают в Капитолии и называют потом благодетелем
человечества. Да ты взгляни только пристальнее и разгляди! Я сам хотел
добра людям и сделал бы сотни, тысячи добрых дел вместо одной этой
глупости, даже не глупости, а просто неловкости, так как вся эта мысль была
вовсе не так глупа, как теперь она кажется, при неудаче... (При неудаче все
кажется глупо!) Этою глупостью я хотел только поставить себя в независимое
положение, первый шаг сделать, достичь средств, и там все бы загладилось
неизмеримою, сравнительно, пользой... Но я, я и первого шага не выдержал,
потому что я - подлец! Вот в чем все и дело! И все-таки вашим взглядом не
стану смотреть: если бы мне удалось, то меня бы увенчали, а теперь в
капкан!
- Но ведь это не то, совсем не то! Брат, что ты это говоришь!
- А! не та форма, не так эстетически хорошая форма! Ну я решительно не
понимаю: почему лупить в людей бомбами, правильною осадой, более почтенная
форма? Боязнь эстетики есть первый признак бессилия!.. Никогда, никогда
яснее не сознавал я этого, как теперь, и более чем когда-нибудь не понимаю
моего преступления! Никогда, никогда не был я сильнее и убежденнее, чем
теперь!..
Краска даже ударила в его бледное, изнуренное лицо. Но, проговаривая
последнее восклицание, он нечаянно встретился взглядом с глазами Дуни, и
столько, столько муки за себя встретил он в этом взгляде, что невольно
опомнился. Он почувствовал, что все-таки сделал несчастными этих двух
бедных женщин. Все-таки он же причиной...
- Дуня, милая! Если я виновен, прости меня (хоть меня и нельзя
простить, если я виновен). Прощай! Не будем спорить! Пора, очень пора. Не
ходи за мной, умоляю тебя, мне ещ