что я
давно плачу, то это сердце материнское беду предузнало. Я как только в
первый раз увидела тебя тогда, вечером, помнишь, как мы только что приехали
сюда, то все по твоему взгляду одному угадала, так сердце у меня тогда и
дрогнуло, а сегодня как отворила тебе, взглянула, ну, думаю, видно пришел
час роковой. Родя, Родя, ты ведь не сейчас едешь?
- Нет.
- Ты еще придешь?
- Да... приду.
- Родя, не сердись, я и расспрашивать не смею. Знаю, что не смею, но
так, два только словечка скажи мне, далеко куда ты едешь?
- Очень далеко.
- Что же там, служба какая, карьера, что ли, тебе?
- Что бог пошлет... помолитесь только за меня...
Раскольников пошел к дверям, но она ухватилась за него и отчаянным
взглядом смотрела ему в глаза. Лицо ее исказилось от ужаса.
- Довольно, маменька, - сказал Раскольников, глубоко раскаиваясь, что
вздумал прийти.
- Не навек? Ведь еще не навек? Ведь ты придешь, завтра придешь?
- Приду, приду, прощайте.
Он вырвался наконец.
Вечер был свежий, теплый и ясный; погода разгулялась еще с утра.
Раскольников шел в свою квартиру; он спешил. Ему хотелось кончить все до
заката солнца. До тех же пор не хотелось бы с кем-нибудь повстречаться.
Поднимаясь в свою квартиру, он заметил, что Настасья, оторвавшись от
самовара, пристально следит за ним и провожает его глазами. "Уж нет ли кого
у меня?" - подумал он. Ему с отвращением померещился Порфирий. Но, дойдя до
своей комнаты и отворив ее, он увидел Дунечку. Она сидела одна-одинешенька,
в глубоком раздумье и, кажется, давно уже ждала его. Он остановился на
пороге. Она привстала с дивана в испуге и выпрямилась пред ним. Ее взгляд,
неподвижно устремленный не него, изображал ужас и неутолимую скорбь. И по
одному этому взгляду он уже понял сразу, что ей все известно.
- Что же, мне входить к тебе или уйти? - спросил он недоверчиво.
- Я целый день сидела у Софьи Семеновны; мы ждали тебя обе. Мы думали,
что ты непременно туда зайдешь.
Раскольников вошел в комнату и в изнеможении сел на стул.
- Я как-то слаб, Дуня; уж очень устал; а мне бы хотелось хоть в эту-то
минуту владеть собою вполне.
Он недоверчиво вскинул на нее глазами.
- Где же ты был всю ночь?
- Не помню хорошо; видишь, сестра, я окончательно хотел решиться и
много раз ходил близ Невы; это я помню. Я хотел там и покончить, но... я не
решился... - прошептал он, опять недоверчиво взглядывая на Дуню.
- Слава богу! А как мы боялись именно этого, я и Софья Семеновна!
Стало быть, ты в жизнь еще веруешь: слава богу, слава богу!
Раскольников горько усмехнулся.
- Я не веровал, а сейчас вместе с матерью, обнявшись, плакали; я не
верую, а ее просил за себя молиться. Это бог знает как делается, Дунечка, и
я ничего в этом не понимаю.
- Ты у матери был? Ты же ей и сказал? - в ужасе воскликнула Дуня. -
Неужели ты решился сказать?
- Нет, не сказал... словами; но она многое поняла. Она слышала ночью,
как ты бредила. Я уверен, что она уже половину понимает. Я, может быть,
дурно сделал, что заходил. Уж и не знаю, для чего я даже и заходил-то. Я
низкий человек, Дуня.
- Низкий человек, а на страданье готов идти! Ведь ты идешь же?
- Иду. Сейчас. Да, чтоб избежать этого стыда, я и хотел утопиться,
Дуня, но подумал, уже стоя над водой, что если я считал себя до сей поры
сильным, то пусть же я и стыда теперь не
давно плачу, то это сердце материнское беду предузнало. Я как только в
первый раз увидела тебя тогда, вечером, помнишь, как мы только что приехали
сюда, то все по твоему взгляду одному угадала, так сердце у меня тогда и
дрогнуло, а сегодня как отворила тебе, взглянула, ну, думаю, видно пришел
час роковой. Родя, Родя, ты ведь не сейчас едешь?
- Нет.
- Ты еще придешь?
- Да... приду.
- Родя, не сердись, я и расспрашивать не смею. Знаю, что не смею, но
так, два только словечка скажи мне, далеко куда ты едешь?
- Очень далеко.
- Что же там, служба какая, карьера, что ли, тебе?
- Что бог пошлет... помолитесь только за меня...
Раскольников пошел к дверям, но она ухватилась за него и отчаянным
взглядом смотрела ему в глаза. Лицо ее исказилось от ужаса.
- Довольно, маменька, - сказал Раскольников, глубоко раскаиваясь, что
вздумал прийти.
- Не навек? Ведь еще не навек? Ведь ты придешь, завтра придешь?
- Приду, приду, прощайте.
Он вырвался наконец.
Вечер был свежий, теплый и ясный; погода разгулялась еще с утра.
Раскольников шел в свою квартиру; он спешил. Ему хотелось кончить все до
заката солнца. До тех же пор не хотелось бы с кем-нибудь повстречаться.
Поднимаясь в свою квартиру, он заметил, что Настасья, оторвавшись от
самовара, пристально следит за ним и провожает его глазами. "Уж нет ли кого
у меня?" - подумал он. Ему с отвращением померещился Порфирий. Но, дойдя до
своей комнаты и отворив ее, он увидел Дунечку. Она сидела одна-одинешенька,
в глубоком раздумье и, кажется, давно уже ждала его. Он остановился на
пороге. Она привстала с дивана в испуге и выпрямилась пред ним. Ее взгляд,
неподвижно устремленный не него, изображал ужас и неутолимую скорбь. И по
одному этому взгляду он уже понял сразу, что ей все известно.
- Что же, мне входить к тебе или уйти? - спросил он недоверчиво.
- Я целый день сидела у Софьи Семеновны; мы ждали тебя обе. Мы думали,
что ты непременно туда зайдешь.
Раскольников вошел в комнату и в изнеможении сел на стул.
- Я как-то слаб, Дуня; уж очень устал; а мне бы хотелось хоть в эту-то
минуту владеть собою вполне.
Он недоверчиво вскинул на нее глазами.
- Где же ты был всю ночь?
- Не помню хорошо; видишь, сестра, я окончательно хотел решиться и
много раз ходил близ Невы; это я помню. Я хотел там и покончить, но... я не
решился... - прошептал он, опять недоверчиво взглядывая на Дуню.
- Слава богу! А как мы боялись именно этого, я и Софья Семеновна!
Стало быть, ты в жизнь еще веруешь: слава богу, слава богу!
Раскольников горько усмехнулся.
- Я не веровал, а сейчас вместе с матерью, обнявшись, плакали; я не
верую, а ее просил за себя молиться. Это бог знает как делается, Дунечка, и
я ничего в этом не понимаю.
- Ты у матери был? Ты же ей и сказал? - в ужасе воскликнула Дуня. -
Неужели ты решился сказать?
- Нет, не сказал... словами; но она многое поняла. Она слышала ночью,
как ты бредила. Я уверен, что она уже половину понимает. Я, может быть,
дурно сделал, что заходил. Уж и не знаю, для чего я даже и заходил-то. Я
низкий человек, Дуня.
- Низкий человек, а на страданье готов идти! Ведь ты идешь же?
- Иду. Сейчас. Да, чтоб избежать этого стыда, я и хотел утопиться,
Дуня, но подумал, уже стоя над водой, что если я считал себя до сей поры
сильным, то пусть же я и стыда теперь не