ать, чего ж лучше? Ведь вот зашел
же теперь, чтоб утешить мать, я ведь вижу...
Тут Пульхерия Александровна вдруг заплакала.
- Опять я! Не гляди на меня, дуру! Ах господи, да что ж я сижу, -
вскричала она, срываясь с места, - ведь кофей есть, а я тебя и не потчую!
Вот ведь эгоизм-то старушечий что значит. Сейчас, сейчас!
- Маменька, оставьте это, я сейчас пойду. Я не для того пришел.
Пожалуйста, выслушайте меня.
Пульхерия Александровна робко подошла к нему.
- Маменька, что бы ни случилось, что бы вы обо мне ни услышали, что бы
вам обо мне ни сказали, будете ли вы любить меня так, как теперь? - спросил
он вдруг от полноты сердца, как бы не думая о своих словах и не взвешивая
их.
- Родя, Родя, что с тобою? Да как же ты об этом спрашивать можешь! Да
кто про тебя мне что-нибудь скажет? Да я и не поверю никому, кто бы ко мне
ни пришел, просто прогоню.
- Я пришел вас уверить, что я вас всегда любил, и теперь рад, что мы
одни, рад даже, что Дунечки нет, - продолжал он с тем же порывом, - я
пришел вам сказать прямо, что хоть вы и несчастны будете, но все-таки
знайте, что сын ваш любит вас теперь больше себя и что все, что вы думали
про меня, что я жесток и не люблю вас, все это была неправда. Вас я никогда
не перестану любить... Ну и довольно; мне казалось, что так надо сделать и
этим начать...
Пульхерия Александровна молча обнимала его, прижимала к своей груди и
тихо плакала.
- Что с тобой, Родя, не знаю, - сказала она наконец, - думала я все
это время, что мы просто надоедаем тебе, а теперь вижу по всему, что тебе
великое горе готовится, оттого ты и тоскуешь. Давно я уже предвижу это,
Родя. Прости меня, что об этом заговорила; все об этом думаю и по ночам не
сплю. Эту ночь и сестра твоя всю напролет в бреду пролежала и все о тебе
вспоминала. Расслушала я что-то, а ничего не поняла. Все утро как перед
казнью ходила, чего-то ждала, предчувствовала и вот дождалась! Родя, Родя,
куда же ты? Едешь, что ли, куда-нибудь?
- Еду.
- Так я и думала! Да ведь и я с тобой поехать могу, если тебе надо
будет. И Дуня; она тебя любит, она очень любит тебя, и Софья Семеновна,
пожалуй, пусть с нами едет, если надо; видишь, я охотно ее вместо дочери
даже возьму. Нам Дмитрий Прокофьич поможет вместе собраться... но... куда
же ты... едешь?
- Прощай, маменька.
- Как! Сегодня же! - вскрикнула она, как бы теряя его навеки.
- Мне нельзя, мне пора, мне очень нужно...
- И мне нельзя с тобой?
- Нет, а вы станьте на колени и помолитесь за меня богу. Ваша молитва,
может, и дойдет.
- Дай же я перекрещу тебя, благословлю тебя! Вот так, вот так. О боже,
что это мы делаем!
Да, он был рад, он был очень рад, что никого не было, что они были
наедине с матерью. Как бы за все это ужасное время разом размягчилось его
сердце. Он упал пред нею, он ей ноги целовал, и оба, обнявшись, плакали. И
она не удивлялась и не расспрашивала на этот раз. Она уже давно понимала,
что с сыном что-то ужасное происходит, а теперь приспела какая-то страшная
для него минута.
- Родя, милый мой, первенец ты мой, - говорила она, рыдая, - вот ты
теперь такой же, как был маленький, так же приходил ко мне, так же обнимал
и целовал меня; еще когда мы с отцом жили и бедовали, ты утешал нас одним
уже тем, что был с нами, а как я похоронила отца, - то сколько раз мы,
обнявшись с тобой вот так, как теперь, на могилке его плакали. А
же теперь, чтоб утешить мать, я ведь вижу...
Тут Пульхерия Александровна вдруг заплакала.
- Опять я! Не гляди на меня, дуру! Ах господи, да что ж я сижу, -
вскричала она, срываясь с места, - ведь кофей есть, а я тебя и не потчую!
Вот ведь эгоизм-то старушечий что значит. Сейчас, сейчас!
- Маменька, оставьте это, я сейчас пойду. Я не для того пришел.
Пожалуйста, выслушайте меня.
Пульхерия Александровна робко подошла к нему.
- Маменька, что бы ни случилось, что бы вы обо мне ни услышали, что бы
вам обо мне ни сказали, будете ли вы любить меня так, как теперь? - спросил
он вдруг от полноты сердца, как бы не думая о своих словах и не взвешивая
их.
- Родя, Родя, что с тобою? Да как же ты об этом спрашивать можешь! Да
кто про тебя мне что-нибудь скажет? Да я и не поверю никому, кто бы ко мне
ни пришел, просто прогоню.
- Я пришел вас уверить, что я вас всегда любил, и теперь рад, что мы
одни, рад даже, что Дунечки нет, - продолжал он с тем же порывом, - я
пришел вам сказать прямо, что хоть вы и несчастны будете, но все-таки
знайте, что сын ваш любит вас теперь больше себя и что все, что вы думали
про меня, что я жесток и не люблю вас, все это была неправда. Вас я никогда
не перестану любить... Ну и довольно; мне казалось, что так надо сделать и
этим начать...
Пульхерия Александровна молча обнимала его, прижимала к своей груди и
тихо плакала.
- Что с тобой, Родя, не знаю, - сказала она наконец, - думала я все
это время, что мы просто надоедаем тебе, а теперь вижу по всему, что тебе
великое горе готовится, оттого ты и тоскуешь. Давно я уже предвижу это,
Родя. Прости меня, что об этом заговорила; все об этом думаю и по ночам не
сплю. Эту ночь и сестра твоя всю напролет в бреду пролежала и все о тебе
вспоминала. Расслушала я что-то, а ничего не поняла. Все утро как перед
казнью ходила, чего-то ждала, предчувствовала и вот дождалась! Родя, Родя,
куда же ты? Едешь, что ли, куда-нибудь?
- Еду.
- Так я и думала! Да ведь и я с тобой поехать могу, если тебе надо
будет. И Дуня; она тебя любит, она очень любит тебя, и Софья Семеновна,
пожалуй, пусть с нами едет, если надо; видишь, я охотно ее вместо дочери
даже возьму. Нам Дмитрий Прокофьич поможет вместе собраться... но... куда
же ты... едешь?
- Прощай, маменька.
- Как! Сегодня же! - вскрикнула она, как бы теряя его навеки.
- Мне нельзя, мне пора, мне очень нужно...
- И мне нельзя с тобой?
- Нет, а вы станьте на колени и помолитесь за меня богу. Ваша молитва,
может, и дойдет.
- Дай же я перекрещу тебя, благословлю тебя! Вот так, вот так. О боже,
что это мы делаем!
Да, он был рад, он был очень рад, что никого не было, что они были
наедине с матерью. Как бы за все это ужасное время разом размягчилось его
сердце. Он упал пред нею, он ей ноги целовал, и оба, обнявшись, плакали. И
она не удивлялась и не расспрашивала на этот раз. Она уже давно понимала,
что с сыном что-то ужасное происходит, а теперь приспела какая-то страшная
для него минута.
- Родя, милый мой, первенец ты мой, - говорила она, рыдая, - вот ты
теперь такой же, как был маленький, так же приходил ко мне, так же обнимал
и целовал меня; еще когда мы с отцом жили и бедовали, ты утешал нас одним
уже тем, что был с нами, а как я похоронила отца, - то сколько раз мы,
обнявшись с тобой вот так, как теперь, на могилке его плакали. А