ак ты испачкался.
- Я под дождем вчера был, мамаша... - начал было Раскольников.
- Да нет же, нет! - вскинулась Пульхерия Александровна, перебивая его,
- ты думал, я тебя так сейчас и допрашивать начну, по бабьей прежней
привычке, не тревожься. Я ведь понимаю, все понимаю, теперь я уж выучилась
по-здешнему и, право, сама вижу, что здесь умнее. Я раз навсегда рассудила:
где мне понимать твои соображения и требовать у тебя отчетов? У тебя, может
быть, и бог знает какие дела и планы в голове, или мысли там какие-нибудь
зарождаются; так мне тебя и толкать под руку: об чем, дескать, думаешь? Я
вот... Ах господи! Да что же это я толкусь туда и сюда, как угорелая... Я
вот, Родя, твою статью в журнале читаю уже в третий раз, мне Дмитрий
Прокофьич принес. Так я и ахнула, как увидела: вот дура-то, думаю про себя,
вот он чем занимается, вот и разгадка вещей! У него, может, новые мысли в
голове, на ту пору; он их обдумывает, я его мучаю и смущаю. Читаю, друг
мой, и, конечно, много не понимаю; да оно, впрочем, так и должно быть: где
мне?
- Покажите-ка, мамаша.
Раскольников взял газетку и мельком взглянул на свою статью. Как ни
противоречило это его положению и состоянию, но он ощутил то странное и
язвительно-сладкое чувство, какое испытывает автор, в первый раз видящий
себя напечатанным, к тому же и двадцать три года сказались. Это
продолжалось одно мгновение. Прочитав несколько строк, он нахмурился, и
страшная тоска сжала его сердце. Вся его душевная борьба последних месяцев
напомнилась ему разом. С отвращением и досадой отбросил он статью на стол.
- Но только, Родя, как я ни глупа, но все-таки я могу судить, что ты
весьма скоро будешь одним из первых людей, если не самым первым в нашем
ученом мире. И смели они про тебя думать, что ты помешался. Ха-ха-ха! ты не
знаешь - ведь они это думали! Ах, низкие червяки, да где им понимать, что
такое ум! И ведь Дунечка тоже чуть не поверила - каково? Покойник отец твой
два раза отсылал в журналы - сначала стихи (у меня и тетрадка хранится, я
тебе когда-нибудь покажу), а потом уж и целую повесть (я сама выпросила,
чтоб он дал мне переписать), и уж как мы молились оба, чтобы приняли, - не
приняли! Я, Родя, дней шесть-семь назад убивалась, смотря на твое платье,
как ты живешь, что ешь и в чем ходишь. А теперь вижу, что опять-таки глупа
была, потому захочешь, все теперь себе сразу достанешь, умом и талантом.
Это ты покамест, значит, не хочешь теперь и гораздо важнейшими делами
занимаешься...
- Дуни дома нет, мамаша?
- Нету, Родя. Очень часто ее дома не вижу, оставляет меня одну.
Дмитрий Прокофьич, спасибо ему, заходит со мной посидеть и все об тебе
говорит. Любит он тебя и уважает, мой друг. Про сестру же не говорю, чтоб
она уж так очень была ко мне непочтительна. Я ведь не жалуюсь. У ней свой
характер, у меня свой; у ней свои тайны какие-то завелись; ну у меня тайн
от вас нет никаких. Конечно, я твердо уверена, что Дуня слишком умна и,
кроме того, и меня и тебя любит... но уж не знаю, к чему все это приведет.
Вот ты меня осчастливил теперь, Родя, что зашел, а она-то вот и прогуляла;
придет, я и скажу: а без тебя брат был, а ты где изволила время проводить?
Ты меня, Родя, очень-то и не балуй: можно тебе - зайди, нельзя - нечего
делать, и так подожду. Ведь я все-таки буду знать, что ты меня любишь, с
меня и того довольно. Буду вот твои сочинения читать, буду про тебя слышать
ото всех, а нет-нет - и сам зайдешь провед
- Я под дождем вчера был, мамаша... - начал было Раскольников.
- Да нет же, нет! - вскинулась Пульхерия Александровна, перебивая его,
- ты думал, я тебя так сейчас и допрашивать начну, по бабьей прежней
привычке, не тревожься. Я ведь понимаю, все понимаю, теперь я уж выучилась
по-здешнему и, право, сама вижу, что здесь умнее. Я раз навсегда рассудила:
где мне понимать твои соображения и требовать у тебя отчетов? У тебя, может
быть, и бог знает какие дела и планы в голове, или мысли там какие-нибудь
зарождаются; так мне тебя и толкать под руку: об чем, дескать, думаешь? Я
вот... Ах господи! Да что же это я толкусь туда и сюда, как угорелая... Я
вот, Родя, твою статью в журнале читаю уже в третий раз, мне Дмитрий
Прокофьич принес. Так я и ахнула, как увидела: вот дура-то, думаю про себя,
вот он чем занимается, вот и разгадка вещей! У него, может, новые мысли в
голове, на ту пору; он их обдумывает, я его мучаю и смущаю. Читаю, друг
мой, и, конечно, много не понимаю; да оно, впрочем, так и должно быть: где
мне?
- Покажите-ка, мамаша.
Раскольников взял газетку и мельком взглянул на свою статью. Как ни
противоречило это его положению и состоянию, но он ощутил то странное и
язвительно-сладкое чувство, какое испытывает автор, в первый раз видящий
себя напечатанным, к тому же и двадцать три года сказались. Это
продолжалось одно мгновение. Прочитав несколько строк, он нахмурился, и
страшная тоска сжала его сердце. Вся его душевная борьба последних месяцев
напомнилась ему разом. С отвращением и досадой отбросил он статью на стол.
- Но только, Родя, как я ни глупа, но все-таки я могу судить, что ты
весьма скоро будешь одним из первых людей, если не самым первым в нашем
ученом мире. И смели они про тебя думать, что ты помешался. Ха-ха-ха! ты не
знаешь - ведь они это думали! Ах, низкие червяки, да где им понимать, что
такое ум! И ведь Дунечка тоже чуть не поверила - каково? Покойник отец твой
два раза отсылал в журналы - сначала стихи (у меня и тетрадка хранится, я
тебе когда-нибудь покажу), а потом уж и целую повесть (я сама выпросила,
чтоб он дал мне переписать), и уж как мы молились оба, чтобы приняли, - не
приняли! Я, Родя, дней шесть-семь назад убивалась, смотря на твое платье,
как ты живешь, что ешь и в чем ходишь. А теперь вижу, что опять-таки глупа
была, потому захочешь, все теперь себе сразу достанешь, умом и талантом.
Это ты покамест, значит, не хочешь теперь и гораздо важнейшими делами
занимаешься...
- Дуни дома нет, мамаша?
- Нету, Родя. Очень часто ее дома не вижу, оставляет меня одну.
Дмитрий Прокофьич, спасибо ему, заходит со мной посидеть и все об тебе
говорит. Любит он тебя и уважает, мой друг. Про сестру же не говорю, чтоб
она уж так очень была ко мне непочтительна. Я ведь не жалуюсь. У ней свой
характер, у меня свой; у ней свои тайны какие-то завелись; ну у меня тайн
от вас нет никаких. Конечно, я твердо уверена, что Дуня слишком умна и,
кроме того, и меня и тебя любит... но уж не знаю, к чему все это приведет.
Вот ты меня осчастливил теперь, Родя, что зашел, а она-то вот и прогуляла;
придет, я и скажу: а без тебя брат был, а ты где изволила время проводить?
Ты меня, Родя, очень-то и не балуй: можно тебе - зайди, нельзя - нечего
делать, и так подожду. Ведь я все-таки буду знать, что ты меня любишь, с
меня и того довольно. Буду вот твои сочинения читать, буду про тебя слышать
ото всех, а нет-нет - и сам зайдешь провед