ование, ты наше все!" О мамаша!..." Злоба накипала
в нем все сильнее и сильнее, и если бы теперь встретился с ним господин
Лужин, он, кажется, убил бы его!
"Гм, это правда, - продолжал он, следуя за вихрем мыслей, крутившимся
в его голове, - это правда, что к человеку надо "подходить постепенно и
осторожно, чтобы разузнать его"; но господин Лужин ясен. Главное, "человек
деловой и, кажется, добрый": шутка ли, поклажу взял на себя, большой сундук
на свой счет доставляет! Ну как же не добрый? А они-то обе, невеста и мать,
мужичка подряжают, в телеге, рогожею крытой (я ведь так езжал)! Ничего!
Только ведь девяносто верст, "а там преблагополучно прокатимся в третьем
классе", верст тысячу. И благоразумно: по одежке протягивай ножки; да
вы-то, господин Лужин, чего же? Ведь это ваша невеста... И не могли же вы
не знать, что мать под свой пенсион на дорогу вперед занимает? Конечно, тут
у вас общий коммерческий оборот, предприятие на обоюдных выгодах и на
равных паях, значит, и расходы пополам; хлеб-соль вместе, а табачок врозь,
по пословице. Да и тут деловой человек их поднадул немножко: поклажа-то
стоит дешевле ихнего проезда, а пожалуй, что и задаром пойдет. Что ж они
обе не видят, что ль, этого аль нарочно не замечают? И ведь довольны,
довольны! И как подумать, что это только цветочки, а настоящие фрукты
впереди! Ведь тут что важно: тут не скупость, не скалдырничество важно, а
тон всего этого. Ведь это будущий тон после брака, пророчество... Да и
мамаша-то чего ж, однако, кутит? С чем она в Петербург-то явится? С тремя
целковыми аль с двумя "билетиками", как говорит та... старуха... гм! Чем же
жить-то в Петербурге она надеется потом-то? Ведь она уже по каким-то
причинам успела догадаться, что ей с Дуней нельзя будет вместе жить после
брака, даже и в первое время? Милый-то человек, наверно, как-нибудь тут
проговорился, дал себя знать, хотя мамаша и отмахивается обеими руками от
этого: "Сама, дескать, откажусь". Что ж она, на кого же надеется: на сто
двадцать рублей пенсиона, с вычетом на долг Афанасию Ивановичу? Косыночки
она там зимние вяжет, да нарукавнички вышивает, глаза свои старые портит.
Да ведь косыночки всего только двадцать рублей в год прибавляют к ста
двадцати-то рублям, это мне известно. Значит, все-таки на благородство
чувств господина Лужина надеются: "Сам, дескать, предложит, упрашивать
будет". Держи карман! И так-то вот всегда у этих шиллеровских прекрасных
душ бывает: до последнего момента рядят человека в павлиньи перья, до
последнего момента на добро, а не на худо надеются; и хоть предчувствуют
оборот медали, но ни за что себе заранее настоящего слова не выговорят;
коробит их от одного помышления; обеими руками от правды отмахиваются, до
тех самых пор, пока разукрашенный человек им собственноручно нос не
налепит. А любопытно, есть ли у господина Лужина ордена; об заклад бьюсь,
что Анна в петлице есть и что он ее на обеды у подрядчиков и у купцов
надевает. Пожалуй, и на свадьбу свою наденет! А впрочем, черт с ним!..
... Ну да уж пусть мамаша, уж бог с ней, она уж такая, но Дуня-то что?
Дунечка, милая, ведь я знаю вас! Ведь вам уже двадцатый год был тогда, как
последний-то раз мы виделись: характер-то ваш я уже понял. Мамаша вон
пишет, что "Дунечка многое может снести". Это я знал-с. Это я два с
половиной года назад уже знал и с тех пор два с половиной года об этом
думал, об этом именно, что "Дунечка многое может снести". Уж когда
господина Свидригайлова, со всеми
в нем все сильнее и сильнее, и если бы теперь встретился с ним господин
Лужин, он, кажется, убил бы его!
"Гм, это правда, - продолжал он, следуя за вихрем мыслей, крутившимся
в его голове, - это правда, что к человеку надо "подходить постепенно и
осторожно, чтобы разузнать его"; но господин Лужин ясен. Главное, "человек
деловой и, кажется, добрый": шутка ли, поклажу взял на себя, большой сундук
на свой счет доставляет! Ну как же не добрый? А они-то обе, невеста и мать,
мужичка подряжают, в телеге, рогожею крытой (я ведь так езжал)! Ничего!
Только ведь девяносто верст, "а там преблагополучно прокатимся в третьем
классе", верст тысячу. И благоразумно: по одежке протягивай ножки; да
вы-то, господин Лужин, чего же? Ведь это ваша невеста... И не могли же вы
не знать, что мать под свой пенсион на дорогу вперед занимает? Конечно, тут
у вас общий коммерческий оборот, предприятие на обоюдных выгодах и на
равных паях, значит, и расходы пополам; хлеб-соль вместе, а табачок врозь,
по пословице. Да и тут деловой человек их поднадул немножко: поклажа-то
стоит дешевле ихнего проезда, а пожалуй, что и задаром пойдет. Что ж они
обе не видят, что ль, этого аль нарочно не замечают? И ведь довольны,
довольны! И как подумать, что это только цветочки, а настоящие фрукты
впереди! Ведь тут что важно: тут не скупость, не скалдырничество важно, а
тон всего этого. Ведь это будущий тон после брака, пророчество... Да и
мамаша-то чего ж, однако, кутит? С чем она в Петербург-то явится? С тремя
целковыми аль с двумя "билетиками", как говорит та... старуха... гм! Чем же
жить-то в Петербурге она надеется потом-то? Ведь она уже по каким-то
причинам успела догадаться, что ей с Дуней нельзя будет вместе жить после
брака, даже и в первое время? Милый-то человек, наверно, как-нибудь тут
проговорился, дал себя знать, хотя мамаша и отмахивается обеими руками от
этого: "Сама, дескать, откажусь". Что ж она, на кого же надеется: на сто
двадцать рублей пенсиона, с вычетом на долг Афанасию Ивановичу? Косыночки
она там зимние вяжет, да нарукавнички вышивает, глаза свои старые портит.
Да ведь косыночки всего только двадцать рублей в год прибавляют к ста
двадцати-то рублям, это мне известно. Значит, все-таки на благородство
чувств господина Лужина надеются: "Сам, дескать, предложит, упрашивать
будет". Держи карман! И так-то вот всегда у этих шиллеровских прекрасных
душ бывает: до последнего момента рядят человека в павлиньи перья, до
последнего момента на добро, а не на худо надеются; и хоть предчувствуют
оборот медали, но ни за что себе заранее настоящего слова не выговорят;
коробит их от одного помышления; обеими руками от правды отмахиваются, до
тех самых пор, пока разукрашенный человек им собственноручно нос не
налепит. А любопытно, есть ли у господина Лужина ордена; об заклад бьюсь,
что Анна в петлице есть и что он ее на обеды у подрядчиков и у купцов
надевает. Пожалуй, и на свадьбу свою наденет! А впрочем, черт с ним!..
... Ну да уж пусть мамаша, уж бог с ней, она уж такая, но Дуня-то что?
Дунечка, милая, ведь я знаю вас! Ведь вам уже двадцатый год был тогда, как
последний-то раз мы виделись: характер-то ваш я уже понял. Мамаша вон
пишет, что "Дунечка многое может снести". Это я знал-с. Это я два с
половиной года назад уже знал и с тех пор два с половиной года об этом
думал, об этом именно, что "Дунечка многое может снести". Уж когда
господина Свидригайлова, со всеми