льхерия Раскольникова".
Почти все время как читал Раскольников, с самого начала письма, лицо
его было мокро от слез; но когда он кончил, оно было бледно, искривлено
судорогой, и тяжелая, желчная, злая улыбка змеилась по его губам. Он прилег
головой на свою тощую и затасканную подушку и думал, долго думал. Сильно
билось его сердце, и сильно волновались его мысли. Наконец ему стало душно
и тесно в этой желтой каморке, похожей на шкаф или на сундук. Взор и мысль
просили простору. Он схватил шляпу и вышел, на этот раз уже не опасаясь с
кем-нибудь встретиться на лестнице; забыл он об этом. Путь же взял он по
направлению к Васильевскому острову через В-й проспект, как будто торопясь
туда за делом, но, по обыкновению своему, шел, не замечая дороги, шепча про
себя и даже говоря вслух с собою, чем очень удивлял прохожих. Многие
принимали его за пьяного.
IV
Письмо матери его измучило. Но относительно главнейшего, капитального
пункта сомнений в нем не было ни на минуту, даже в то еще время, как он
читал письмо. Главнейшая суть дела была решена в его голове и решена
окончательно: "Не бывать этому браку, пока я жив, и к черту господина
Лужина!"
"Потому что это дело очевидное, - бормотал он про себя, ухмыляясь и
злобно торжествуя заранее успех своего решения. - Нет, мамаша, нет, Дуня,
не обмануть меня вам!.. И еще извиняются, что моего совета не попросили и
без меня дело решили! Еще бы! Думают, что теперь уж и разорвать нельзя; а
посмотрим, льзя или нельзя! Отговорка-то какая капитальная: "уж такой,
дескать, деловой человек Петр Петрович, такой деловой человек, что и
жениться-то иначе не может, как на почтовых, чуть не на железной дороге".
Нет, Дунечка, все вижу и знаю, о чем ты со мной много-то говорить
собираешься; знаю и то, о чем ты всю ночь продумала, ходя по комнате, и о
чем молилась перед Казанскою божией матерью, которая у мамаши в спальне
стоит. На Голгофу-то тяжело всходить. Гм... Так, значит, решено уж
окончательно: за делового и рационального человека изволите выходить,
Авдотья Романовна, имеющего свой капитал (уже имеющего свой капитал, это
солиднее, внушительнее), служащего в двух местах и разделяющего убеждения
новейших наших поколений (как пишет мамаша) и, "кажется, доброго", как
замечает сама Дунечка. Это кажется всего великолепнее! И эта же Дунечка за
это же кажется замуж идет!.. Великолепно! Великолепно!..
... А любопытно, однако ж, для чего мамаша о "новейших-то поколениях"
мне написала? Просто для характеристики лица или с дальнейшею целью:
задобрить меня в пользу господина Лужина? О хитрые! Любопытно бы разъяснить
еще одно обстоятельство: до какой степени они обе были откровенны друг с
дружкой, в тот же день и в ту ночь, и во все последующее время? Все ли
слова между ними были прямо произнесены, или обе поняли, что у той и у
другой одно в сердце и в мыслях, так уж нечего вслух-то всего выговаривать
да напрасно проговариваться. Вероятно, оно так отчасти и было; по письму
видно: мамаше он показался резок, немножко, а наивная мамаша и полезла к
Дуне с своими замечаниями. А та, разумеется, рассердилась и "отвечала с
досадой". Еще бы! Кого не взбесит, когда дело понятно и без наивных
вопросов и когда решено, что уж нечего говорить. И что это она пишет мне:
"Люби Дуню, Родя, а она тебя больше себя самой любит"; уж не угрызения ли
совести ее самое втайне мучат за то, что дочерью сыну согласилась
пожертвовать. "Ты наше уп
Почти все время как читал Раскольников, с самого начала письма, лицо
его было мокро от слез; но когда он кончил, оно было бледно, искривлено
судорогой, и тяжелая, желчная, злая улыбка змеилась по его губам. Он прилег
головой на свою тощую и затасканную подушку и думал, долго думал. Сильно
билось его сердце, и сильно волновались его мысли. Наконец ему стало душно
и тесно в этой желтой каморке, похожей на шкаф или на сундук. Взор и мысль
просили простору. Он схватил шляпу и вышел, на этот раз уже не опасаясь с
кем-нибудь встретиться на лестнице; забыл он об этом. Путь же взял он по
направлению к Васильевскому острову через В-й проспект, как будто торопясь
туда за делом, но, по обыкновению своему, шел, не замечая дороги, шепча про
себя и даже говоря вслух с собою, чем очень удивлял прохожих. Многие
принимали его за пьяного.
IV
Письмо матери его измучило. Но относительно главнейшего, капитального
пункта сомнений в нем не было ни на минуту, даже в то еще время, как он
читал письмо. Главнейшая суть дела была решена в его голове и решена
окончательно: "Не бывать этому браку, пока я жив, и к черту господина
Лужина!"
"Потому что это дело очевидное, - бормотал он про себя, ухмыляясь и
злобно торжествуя заранее успех своего решения. - Нет, мамаша, нет, Дуня,
не обмануть меня вам!.. И еще извиняются, что моего совета не попросили и
без меня дело решили! Еще бы! Думают, что теперь уж и разорвать нельзя; а
посмотрим, льзя или нельзя! Отговорка-то какая капитальная: "уж такой,
дескать, деловой человек Петр Петрович, такой деловой человек, что и
жениться-то иначе не может, как на почтовых, чуть не на железной дороге".
Нет, Дунечка, все вижу и знаю, о чем ты со мной много-то говорить
собираешься; знаю и то, о чем ты всю ночь продумала, ходя по комнате, и о
чем молилась перед Казанскою божией матерью, которая у мамаши в спальне
стоит. На Голгофу-то тяжело всходить. Гм... Так, значит, решено уж
окончательно: за делового и рационального человека изволите выходить,
Авдотья Романовна, имеющего свой капитал (уже имеющего свой капитал, это
солиднее, внушительнее), служащего в двух местах и разделяющего убеждения
новейших наших поколений (как пишет мамаша) и, "кажется, доброго", как
замечает сама Дунечка. Это кажется всего великолепнее! И эта же Дунечка за
это же кажется замуж идет!.. Великолепно! Великолепно!..
... А любопытно, однако ж, для чего мамаша о "новейших-то поколениях"
мне написала? Просто для характеристики лица или с дальнейшею целью:
задобрить меня в пользу господина Лужина? О хитрые! Любопытно бы разъяснить
еще одно обстоятельство: до какой степени они обе были откровенны друг с
дружкой, в тот же день и в ту ночь, и во все последующее время? Все ли
слова между ними были прямо произнесены, или обе поняли, что у той и у
другой одно в сердце и в мыслях, так уж нечего вслух-то всего выговаривать
да напрасно проговариваться. Вероятно, оно так отчасти и было; по письму
видно: мамаше он показался резок, немножко, а наивная мамаша и полезла к
Дуне с своими замечаниями. А та, разумеется, рассердилась и "отвечала с
досадой". Еще бы! Кого не взбесит, когда дело понятно и без наивных
вопросов и когда решено, что уж нечего говорить. И что это она пишет мне:
"Люби Дуню, Родя, а она тебя больше себя самой любит"; уж не угрызения ли
совести ее самое втайне мучат за то, что дочерью сыну согласилась
пожертвовать. "Ты наше уп