- Кстати! Помнишь это убийство, ну, вот Порфирий-то: старуху-то? Ну,
так знай, что убийца этот отыскался, сознался сам и доказательства все
представил. Это один из тех самых работников, красильщики-то, представь
себе, помнишь, я их тут еще защищал? Веришь ли, что всю эту сцену драки и
смеху на лестнице, с своим товарищем, когда те-то взбирались, дворник и два
свидетеля, он нарочно устроил, именно для отводу. Какова хитрость, каково
присутствие духа в этаком щенке! Поверить трудно; да сам разъяснил, сам во
всем признался! И как я-то влопался! Что ж, по-моему, это только гений
притворства и находчивости, гений юридического отвода, - а стало быть,
нечему особенно удивляться! Разве такие не могут быть? А что он не выдержал
характера и сознался, так я ему за это еще больше верю. Правдоподобнее...
Но как я-то, я-то тогда влопался! За них на стену лез!
- Скажи, пожалуйста, откуда ты это узнал и почему тебя это так
интересует? - с видимым волнением спросил Раскольников.
- Ну вот еще! Почему меня интересует! Спросил!.. А узнал я от
Порфирия, в числе других. Впрочем, от него почти все и узнал.
- От Порфирия?
- От Порфирия.
- Что же... что же он? - испуганно спросил Раскольников.
- Он это отлично мне разъяснил. Психологически разъяснил, по-своему.
- Он разъяснил? Сам же тебе и разъяснял?
- Сам, сам; прощай! Потом еще кой-что расскажу, а теперь дело есть.
Там... было одно время, что я подумал... Ну да что; потом!.. Зачем мне
теперь напиваться. Ты меня и без вина напоил. Пьян ведь я, Родька! Без вина
пьян теперь, ну да прощай; зайду; очень скоро.
Он вышел.
"Это, это политический заговорщик, это наверно, наверно! -
окончательно решил про себя Разумихин, медленно спускаясь с лестницы. - И
сестру втянул; это очень, очень может быть с характером Авдотьи Романовны.
Свидания у них пошли... А ведь она тоже мне намекала. По многим ее
словам... и словечкам... и намекам, все это выходит именно так! Да и как
иначе объяснить всю эту путаницу? Гм! А я было думал... О господи, что это
я было вздумал. Да-с, это было затмение, и я пред ним виноват! Это он тогда
у лампы, в коридоре, затмение на меня навел. Тьфу! Какая скверная, грубая,
подлая мысль с моей стороны! Молодец Миколка, что признался... Да и прежнее
теперь как все объясняется! Эта болезнь его тогда, его странные все такие
поступки, даже и прежде, прежде, еще в университете, какой он был всегда
мрачный, угрюмый... Но что же значит теперь это письмо? Тут, пожалуй,
что-нибудь тоже есть. От кого это письмо? Я подозреваю... Гм. Нет, это я
все разузнаю".
Он вспомнил и сообразил все о Дунечке, и сердце его замерло. Он
сорвался с места и побежал.
Раскольников, как только вышел Разумихин, встал, повернулся к окну,
толкнулся в угол, в другой, как бы забыв о тесноте своей конуры, и... сел
опять на диван. Он весь как бы обновился; опять борьба - значит, нашелся
исход!
"Да, значит, нашелся исход! А то уж слишком все сперлось и
закупорилось, мучительно стало давить, дурман нападал какой-то. С самой
сцены с Миколкой у Порфирия начал он задыхаться без выхода, в тесноте.
После Миколки, в тот же день, была сцена у Сони; вел и кончил он ее совсем,
совсем не так, как бы мог воображать себе прежде... ослабел, значит,
мгновенно и радикально! Разом! И ведь согласился же он тогда с Соней, сам
согласился, сердцем согласился, что так ему одному с этаким делом на душе
не прожить! А Свидрига
так знай, что убийца этот отыскался, сознался сам и доказательства все
представил. Это один из тех самых работников, красильщики-то, представь
себе, помнишь, я их тут еще защищал? Веришь ли, что всю эту сцену драки и
смеху на лестнице, с своим товарищем, когда те-то взбирались, дворник и два
свидетеля, он нарочно устроил, именно для отводу. Какова хитрость, каково
присутствие духа в этаком щенке! Поверить трудно; да сам разъяснил, сам во
всем признался! И как я-то влопался! Что ж, по-моему, это только гений
притворства и находчивости, гений юридического отвода, - а стало быть,
нечему особенно удивляться! Разве такие не могут быть? А что он не выдержал
характера и сознался, так я ему за это еще больше верю. Правдоподобнее...
Но как я-то, я-то тогда влопался! За них на стену лез!
- Скажи, пожалуйста, откуда ты это узнал и почему тебя это так
интересует? - с видимым волнением спросил Раскольников.
- Ну вот еще! Почему меня интересует! Спросил!.. А узнал я от
Порфирия, в числе других. Впрочем, от него почти все и узнал.
- От Порфирия?
- От Порфирия.
- Что же... что же он? - испуганно спросил Раскольников.
- Он это отлично мне разъяснил. Психологически разъяснил, по-своему.
- Он разъяснил? Сам же тебе и разъяснял?
- Сам, сам; прощай! Потом еще кой-что расскажу, а теперь дело есть.
Там... было одно время, что я подумал... Ну да что; потом!.. Зачем мне
теперь напиваться. Ты меня и без вина напоил. Пьян ведь я, Родька! Без вина
пьян теперь, ну да прощай; зайду; очень скоро.
Он вышел.
"Это, это политический заговорщик, это наверно, наверно! -
окончательно решил про себя Разумихин, медленно спускаясь с лестницы. - И
сестру втянул; это очень, очень может быть с характером Авдотьи Романовны.
Свидания у них пошли... А ведь она тоже мне намекала. По многим ее
словам... и словечкам... и намекам, все это выходит именно так! Да и как
иначе объяснить всю эту путаницу? Гм! А я было думал... О господи, что это
я было вздумал. Да-с, это было затмение, и я пред ним виноват! Это он тогда
у лампы, в коридоре, затмение на меня навел. Тьфу! Какая скверная, грубая,
подлая мысль с моей стороны! Молодец Миколка, что признался... Да и прежнее
теперь как все объясняется! Эта болезнь его тогда, его странные все такие
поступки, даже и прежде, прежде, еще в университете, какой он был всегда
мрачный, угрюмый... Но что же значит теперь это письмо? Тут, пожалуй,
что-нибудь тоже есть. От кого это письмо? Я подозреваю... Гм. Нет, это я
все разузнаю".
Он вспомнил и сообразил все о Дунечке, и сердце его замерло. Он
сорвался с места и побежал.
Раскольников, как только вышел Разумихин, встал, повернулся к окну,
толкнулся в угол, в другой, как бы забыв о тесноте своей конуры, и... сел
опять на диван. Он весь как бы обновился; опять борьба - значит, нашелся
исход!
"Да, значит, нашелся исход! А то уж слишком все сперлось и
закупорилось, мучительно стало давить, дурман нападал какой-то. С самой
сцены с Миколкой у Порфирия начал он задыхаться без выхода, в тесноте.
После Миколки, в тот же день, была сцена у Сони; вел и кончил он ее совсем,
совсем не так, как бы мог воображать себе прежде... ослабел, значит,
мгновенно и радикально! Разом! И ведь согласился же он тогда с Соней, сам
согласился, сердцем согласился, что так ему одному с этаким делом на душе
не прожить! А Свидрига