секрет; а я над вашими секретами ломать головы не намерен. Так
только зашел обругаться, - заключил он, вставая, - душу отвести, а я знаю,
что' мне теперь делать!
- Что же ты теперь хочешь делать?
- А тебе какое дело, что' я теперь хочу делать?
- Смотри, ты запьешь!
- Почему... почему ты это узнал?
- Ну вот еще!
Разумихин помолчал с минуту.
- Ты всегда был очень рассудительный человек и никогда, никогда ты не
был сумасшедшим, - заметил он вдруг с жаром. - Это так: я запью! Прощай! -
И он двинулся идти.
- Я о тебе, третьего дня кажется, с сестрой говорил, Разумихин.
- Обо мне! Да... ты где же ее мог видеть третьего дня? - вдруг
остановился Разумихин, даже побледнел немного. Можно было угадать, что
сердце его медленно и с напряжением застучало в груди.
- Она сюда приходила, одна, здесь сидела, говорила со мной.
- Она!
- Да, она.
- Что же ты говорил... я хочу сказать, обо мне-то?
- Я сказал ей, что ты очень хороший, честный и трудолюбивый человек.
Что ты ее любишь, я ей не говорил, потому что она сама знает.
- Сама знает?
- Ну, вот еще! Куда бы я ни отправился, что бы со мной ни случилось, -
ты бы остался у них провидением. Я, так сказать, передаю их тебе,
Разумихин. Говорю это, потому что совершенно знаю, как ты ее любишь, и
убежден в чистоте твоего сердца. Знаю тоже, что и она тебя может любить, и
даже, может быть, уж и любит. Теперь сам решай, как знаешь лучше, - надо
иль не надо тебе запивать.
- Родька... Видишь... Ну... Ах, черт! А ты-то куда хочешь отправиться?
Видишь: если все это секрет, то пусть! Но я... я узнаю секрет... И уверен,
что непременно какой-нибудь вздор и страшные пустяки и что ты один все и
затеял. А впрочем, ты отличнейший человек! Отличнейший человек!..
- А я именно хотел тебе прибавить, да ты перебил, что ты это очень
хорошо давеча рассудил, чтобы тайны и секреты эти не узнавать. Оставь до
времени, не беспокойся. Все в свое время узнаешь, именно тогда, когда надо
будет. Вчера мне один человек сказал, что надо воздуху человеку, воздуху,
воздуху! Я хочу к нему сходить сейчас и узнать, что он под этим разумеет.
Разумихин стоял в задумчивости и в волнении и что-то соображал.
"Это политический заговорщик! Наверно! И он накануне какого-нибудь
решительного шага - это наверно! Иначе быть не может и... и Дуня знает..."
- подумал он вдруг про себя.
- Так к тебе ходит Авдотья Романовна, - проговорил он, скандируя
слова, - а ты сам хочешь видеться с человеком, который говорит, что воздуху
надо больше, воздуху и... и, стало быть, и это письмо... это тоже
что-нибудь из того же, - заключил он как бы про себя.
- Какое письмо?
- Она письмо одно получила, сегодня, ее очень встревожило. Очень.
Слишком уж даже. Я заговорил о тебе - просила замолчать. Потом... потом
сказала, что, может, мы очень скоро расстанемся, потом стала меня за что-то
горячо благодарить; потом ушла к себе и заперлась.
- Она письмо получила? - задумчиво переспросил Раскольников.
- Да, письмо; а ты не знал? Гм.
Они оба помолчали.
- Прощай, Родион. Я, брат... было одно время... а впрочем, прощай,
видишь, было одно время... Ну, прощай! Мне тоже пора. Пить не буду. Теперь
не надо... врешь!
Он торопился; но, уже выходя и уж почти затворив за собою дверь, вдруг
отворил ее снова и сказал, глядя куда-то в сторону:
только зашел обругаться, - заключил он, вставая, - душу отвести, а я знаю,
что' мне теперь делать!
- Что же ты теперь хочешь делать?
- А тебе какое дело, что' я теперь хочу делать?
- Смотри, ты запьешь!
- Почему... почему ты это узнал?
- Ну вот еще!
Разумихин помолчал с минуту.
- Ты всегда был очень рассудительный человек и никогда, никогда ты не
был сумасшедшим, - заметил он вдруг с жаром. - Это так: я запью! Прощай! -
И он двинулся идти.
- Я о тебе, третьего дня кажется, с сестрой говорил, Разумихин.
- Обо мне! Да... ты где же ее мог видеть третьего дня? - вдруг
остановился Разумихин, даже побледнел немного. Можно было угадать, что
сердце его медленно и с напряжением застучало в груди.
- Она сюда приходила, одна, здесь сидела, говорила со мной.
- Она!
- Да, она.
- Что же ты говорил... я хочу сказать, обо мне-то?
- Я сказал ей, что ты очень хороший, честный и трудолюбивый человек.
Что ты ее любишь, я ей не говорил, потому что она сама знает.
- Сама знает?
- Ну, вот еще! Куда бы я ни отправился, что бы со мной ни случилось, -
ты бы остался у них провидением. Я, так сказать, передаю их тебе,
Разумихин. Говорю это, потому что совершенно знаю, как ты ее любишь, и
убежден в чистоте твоего сердца. Знаю тоже, что и она тебя может любить, и
даже, может быть, уж и любит. Теперь сам решай, как знаешь лучше, - надо
иль не надо тебе запивать.
- Родька... Видишь... Ну... Ах, черт! А ты-то куда хочешь отправиться?
Видишь: если все это секрет, то пусть! Но я... я узнаю секрет... И уверен,
что непременно какой-нибудь вздор и страшные пустяки и что ты один все и
затеял. А впрочем, ты отличнейший человек! Отличнейший человек!..
- А я именно хотел тебе прибавить, да ты перебил, что ты это очень
хорошо давеча рассудил, чтобы тайны и секреты эти не узнавать. Оставь до
времени, не беспокойся. Все в свое время узнаешь, именно тогда, когда надо
будет. Вчера мне один человек сказал, что надо воздуху человеку, воздуху,
воздуху! Я хочу к нему сходить сейчас и узнать, что он под этим разумеет.
Разумихин стоял в задумчивости и в волнении и что-то соображал.
"Это политический заговорщик! Наверно! И он накануне какого-нибудь
решительного шага - это наверно! Иначе быть не может и... и Дуня знает..."
- подумал он вдруг про себя.
- Так к тебе ходит Авдотья Романовна, - проговорил он, скандируя
слова, - а ты сам хочешь видеться с человеком, который говорит, что воздуху
надо больше, воздуху и... и, стало быть, и это письмо... это тоже
что-нибудь из того же, - заключил он как бы про себя.
- Какое письмо?
- Она письмо одно получила, сегодня, ее очень встревожило. Очень.
Слишком уж даже. Я заговорил о тебе - просила замолчать. Потом... потом
сказала, что, может, мы очень скоро расстанемся, потом стала меня за что-то
горячо благодарить; потом ушла к себе и заперлась.
- Она письмо получила? - задумчиво переспросил Раскольников.
- Да, письмо; а ты не знал? Гм.
Они оба помолчали.
- Прощай, Родион. Я, брат... было одно время... а впрочем, прощай,
видишь, было одно время... Ну, прощай! Мне тоже пора. Пить не буду. Теперь
не надо... врешь!
Он торопился; но, уже выходя и уж почти затворив за собою дверь, вдруг
отворил ее снова и сказал, глядя куда-то в сторону: