их всех живые соки высасывал, мне, в ту минуту, все равно
должно было быть!.. И не деньги, главное, нужны мне были, Соня, когда я
убил; не столько деньги нужны были, как другое... Я это все теперь знаю...
Пойми меня: может быть, тою же дорогой идя, я уже никогда более не повторил
бы убийства. Мне другое надо было узнать, другое толкало меня под руки: мне
надо было узнать тогда, и поскорей узнать, вошь ли я, как все, или человек?
Смогу ли я переступить или не смогу! Осмелюсь ли нагнуться и взять или нет?
Тварь ли я дрожащая или право имею...
- Убивать? Убивать-то право имеете? - всплеснула руками Соня.
- Э-эх, Соня! - вскрикнул он раздражительно, хотел было что-то ей
возразить, но презрительно замолчал. - Не прерывай меня, Соня! Я хотел тебе
только одно доказать: что черт-то меня тогда потащил, а уж после того мне
объяснил, что не имел я права туда ходить, потому что я такая же точно
вошь, как и все! Насмеялся он надо мной, вот я к тебе и пришел теперь!
Принимай гостя! Если б я не вошь был, то пришел ли бы я к тебе? Слушай,
когда я тогда к старухе ходил, я только попробовать сходил... Так и знай!
- И убили! Убили!
- Да ведь как убил-то? Разве так убивают? Разве так идут убивать, как
я тогда шел! Я тебе когда-нибудь расскажу, как я шел... Разве я старушонку
убил? Я себя убил, а не старушонку! Тут так-таки разом и ухлопал себя,
навеки!.. А старушонку эту черт убил, а не я... Довольно, довольно, Соня,
довольно! Оставь меня, - вскричал он вдруг в судорожной тоске, - оставь
меня!
Он облокотился на колена и, как в клещах, стиснул себе ладонями
голову.
- Экое страдание! - вырвался мучительный вопль у Сони.
- Ну, что теперь делать, говори! - спросил он, вдруг подняв голову и с
безобразно искаженным от отчаяния лицом смотря на нее.
- Что делать! - воскликнула она, вдруг вскочив с места, и глаза ее,
доселе полные слез, вдруг засверкали. - Встань! (Она схватила его за плечо;
он приподнялся, смотря на нее почти в изумлении.) Поди сейчас, сию же
минуту, стань на перекрестке, поклонись, поцелуй сначала землю, которую ты
осквернил, а потом поклонись всему свету, на все четыре стороны, и скажи
всем, вслух: "Я убил!" Тогда бог опять тебе жизни пошлет. Пойдешь? Пойдешь?
- спрашивала она его, вся дрожа, точно в припадке, схватив его за обе руки,
крепко стиснув их в своих руках и смотря на него огневым взглядом.
Он изумился и был даже поражен ее внезапным восторгом.
- Это ты про каторгу, что ли, Соня? Донести, что ль, на себя надо? -
спросил он мрачно.
- Страдание принять и искупить себя им, вот что надо.
- Нет! Не пойду я к ним, Соня.
- А жить-то, жить-то как будешь? Жить-то с чем будешь? - восклицала
Соня. - Разве это теперь возможно? Ну как ты с матерью будешь говорить? (О,
с ними-то, с ними-то что теперь будет!) Да что я! Ведь ты уж бросил мать и
сестру. Вот ведь уж бросил же, бросил. О господи! - вскрикнула она, - ведь
он уже это все знает сам! Ну как же, как же без человека-то прожить! Что с
тобой теперь будет!
- Не будь ребенком, Соня, - тихо проговорил он. - В чем я виноват
перед ними? Зачем пойду? Что им скажу? Все это один только призрак... Они
сами миллионами людей изводят, да еще за добродетель почитают. Плуты и
подлецы они, Соня!.. Не пойду. И что я скажу: что убил, а денег взять не
посмел, под камень спрятал? - прибавил он с едкою усмешкой. - Так ведь они
же надо мной сами смеяться будут, скажут:
должно было быть!.. И не деньги, главное, нужны мне были, Соня, когда я
убил; не столько деньги нужны были, как другое... Я это все теперь знаю...
Пойми меня: может быть, тою же дорогой идя, я уже никогда более не повторил
бы убийства. Мне другое надо было узнать, другое толкало меня под руки: мне
надо было узнать тогда, и поскорей узнать, вошь ли я, как все, или человек?
Смогу ли я переступить или не смогу! Осмелюсь ли нагнуться и взять или нет?
Тварь ли я дрожащая или право имею...
- Убивать? Убивать-то право имеете? - всплеснула руками Соня.
- Э-эх, Соня! - вскрикнул он раздражительно, хотел было что-то ей
возразить, но презрительно замолчал. - Не прерывай меня, Соня! Я хотел тебе
только одно доказать: что черт-то меня тогда потащил, а уж после того мне
объяснил, что не имел я права туда ходить, потому что я такая же точно
вошь, как и все! Насмеялся он надо мной, вот я к тебе и пришел теперь!
Принимай гостя! Если б я не вошь был, то пришел ли бы я к тебе? Слушай,
когда я тогда к старухе ходил, я только попробовать сходил... Так и знай!
- И убили! Убили!
- Да ведь как убил-то? Разве так убивают? Разве так идут убивать, как
я тогда шел! Я тебе когда-нибудь расскажу, как я шел... Разве я старушонку
убил? Я себя убил, а не старушонку! Тут так-таки разом и ухлопал себя,
навеки!.. А старушонку эту черт убил, а не я... Довольно, довольно, Соня,
довольно! Оставь меня, - вскричал он вдруг в судорожной тоске, - оставь
меня!
Он облокотился на колена и, как в клещах, стиснул себе ладонями
голову.
- Экое страдание! - вырвался мучительный вопль у Сони.
- Ну, что теперь делать, говори! - спросил он, вдруг подняв голову и с
безобразно искаженным от отчаяния лицом смотря на нее.
- Что делать! - воскликнула она, вдруг вскочив с места, и глаза ее,
доселе полные слез, вдруг засверкали. - Встань! (Она схватила его за плечо;
он приподнялся, смотря на нее почти в изумлении.) Поди сейчас, сию же
минуту, стань на перекрестке, поклонись, поцелуй сначала землю, которую ты
осквернил, а потом поклонись всему свету, на все четыре стороны, и скажи
всем, вслух: "Я убил!" Тогда бог опять тебе жизни пошлет. Пойдешь? Пойдешь?
- спрашивала она его, вся дрожа, точно в припадке, схватив его за обе руки,
крепко стиснув их в своих руках и смотря на него огневым взглядом.
Он изумился и был даже поражен ее внезапным восторгом.
- Это ты про каторгу, что ли, Соня? Донести, что ль, на себя надо? -
спросил он мрачно.
- Страдание принять и искупить себя им, вот что надо.
- Нет! Не пойду я к ним, Соня.
- А жить-то, жить-то как будешь? Жить-то с чем будешь? - восклицала
Соня. - Разве это теперь возможно? Ну как ты с матерью будешь говорить? (О,
с ними-то, с ними-то что теперь будет!) Да что я! Ведь ты уж бросил мать и
сестру. Вот ведь уж бросил же, бросил. О господи! - вскрикнула она, - ведь
он уже это все знает сам! Ну как же, как же без человека-то прожить! Что с
тобой теперь будет!
- Не будь ребенком, Соня, - тихо проговорил он. - В чем я виноват
перед ними? Зачем пойду? Что им скажу? Все это один только призрак... Они
сами миллионами людей изводят, да еще за добродетель почитают. Плуты и
подлецы они, Соня!.. Не пойду. И что я скажу: что убил, а денег взять не
посмел, под камень спрятал? - прибавил он с едкою усмешкой. - Так ведь они
же надо мной сами смеяться будут, скажут: