. Не оставишь,
Соня?
Она стиснула ему руку.
- И зачем, зачем я ей сказал, зачем я ей открыл! - в отчаянии
воскликнул он через минуту, с бесконечным мучением смотря на нее, - вот ты
ждешь от меня объяснений, Соня, сидишь и ждешь, я это вижу; а что я скажу
тебе? Ничего ведь ты не поймешь в этом, а только исстрадаешься вся... из-за
меня! Ну вот, ты плачешь и опять меня обнимаешь, - ну за что ты меня
обнимаешь? За то, что я сам не вынес и на другого пришел свалить: "страдай
и ты, мне легче будет!" И можешь ты любить такого подлеца?
- Да разве ты тоже не мучаешься? - вскричала Соня.
Опять то же чувство волной хлынуло в его душу и опять на миг
размягчило ее.
- Соня, у меня сердце злое, ты это заметь: этим можно многое
объяснить. Я потому и пришел, что зол. Есть такие, которые не пришли бы. А
я трус и... подлец! Но... пусть! все это не то... Говорить теперь надо, а я
начать не умею...
Он остановился и задумался.
- Э-эх, люди мы розные! - вскричал он опять, - не пара. И зачем, зачем
я пришел! Никогда не прощу себе этого!
- Нет, нет, это хорошо, что пришел! - восклицала Соня, - это лучше,
чтоб я знала! Гораздо лучше!
Он с болью посмотрел на нее.
- А что и в самом деле! - сказал он, как бы надумавшись, - ведь это ж
так и было! Вот что: я хотел Наполеоном сделаться, оттого и убил... Ну,
понятно теперь?
- Н-нет, - наивно и робко прошептала Соня, - только... говори, говори!
Я пойму, я про себя все пойму! - упрашивала она его. - Поймешь? Ну, хорошо,
посмотрим!
Он замолчал и долго обдумывал.
- Штука в том: я задал себе один раз такой вопрос: что если бы,
например, на моем месте случился Наполеон и не было бы у него, чтобы
карьеру начать, ни Тулона, ни Египта, ни перехода через Монблан, а была бы
вместо этих красивых и монументальных вещей просто-запросто одна
какая-нибудь смешная старушонка, легистраторша, которую вдобавок надо
убить, чтоб из сундука у ней деньги стащить (для карьеры-то, понимаешь?),
ну, так решился ли бы он на это, если бы другого выхода не было? Не
покоробился ли бы оттого, что это уж слишком не монументально и... и
грешно? Ну, так я тебе говорю, что на этом "вопросе" я промучился ужасно
долго, так что ужасно стыдно мне стало, когда я наконец догадался (вдруг
как-то), что не только его не покоробило бы, но даже и в голову бы ему не
пришло, что это не монументально... и даже не понял бы он совсем: чего тут
коробиться? И уж если бы только не было ему другой дороги, то задушил бы
так, что и пикнуть бы не дал, без всякой задумчивости!.. Ну и я... вышел из
задумчивости... задушил... по примеру авторитета... И это точь-в-точь так и
было! Тебе смешно? Да, Соня, тут всего смешнее то, что, может, именно оно
так и было...
Соне вовсе не было смешно.
- Вы лучше говорите мне прямо... без примеров, - еще робче и чуть
слышно попросила она.
Он поворотился к ней, грустно посмотрел на нее и взял ее за руки.
- Ты опять права, Соня. Это все ведь вздор, почти одна болтовня!
Видишь: ты ведь знаешь, что у матери моей почти ничего нет. Сестра получила
воспитание, случайно, и осуждена таскаться в гувернантках. Все их надежды
были на одного меня. Я учился, но содержать себя в университете не мог и на
время принужден был выйти. Если бы даже и так тянулось, то лет через
десять, через двенадцать (если б обернулись хорошо обстоятельства) я
все-таки мог надеяться стать каким-нибудь учителем
Соня?
Она стиснула ему руку.
- И зачем, зачем я ей сказал, зачем я ей открыл! - в отчаянии
воскликнул он через минуту, с бесконечным мучением смотря на нее, - вот ты
ждешь от меня объяснений, Соня, сидишь и ждешь, я это вижу; а что я скажу
тебе? Ничего ведь ты не поймешь в этом, а только исстрадаешься вся... из-за
меня! Ну вот, ты плачешь и опять меня обнимаешь, - ну за что ты меня
обнимаешь? За то, что я сам не вынес и на другого пришел свалить: "страдай
и ты, мне легче будет!" И можешь ты любить такого подлеца?
- Да разве ты тоже не мучаешься? - вскричала Соня.
Опять то же чувство волной хлынуло в его душу и опять на миг
размягчило ее.
- Соня, у меня сердце злое, ты это заметь: этим можно многое
объяснить. Я потому и пришел, что зол. Есть такие, которые не пришли бы. А
я трус и... подлец! Но... пусть! все это не то... Говорить теперь надо, а я
начать не умею...
Он остановился и задумался.
- Э-эх, люди мы розные! - вскричал он опять, - не пара. И зачем, зачем
я пришел! Никогда не прощу себе этого!
- Нет, нет, это хорошо, что пришел! - восклицала Соня, - это лучше,
чтоб я знала! Гораздо лучше!
Он с болью посмотрел на нее.
- А что и в самом деле! - сказал он, как бы надумавшись, - ведь это ж
так и было! Вот что: я хотел Наполеоном сделаться, оттого и убил... Ну,
понятно теперь?
- Н-нет, - наивно и робко прошептала Соня, - только... говори, говори!
Я пойму, я про себя все пойму! - упрашивала она его. - Поймешь? Ну, хорошо,
посмотрим!
Он замолчал и долго обдумывал.
- Штука в том: я задал себе один раз такой вопрос: что если бы,
например, на моем месте случился Наполеон и не было бы у него, чтобы
карьеру начать, ни Тулона, ни Египта, ни перехода через Монблан, а была бы
вместо этих красивых и монументальных вещей просто-запросто одна
какая-нибудь смешная старушонка, легистраторша, которую вдобавок надо
убить, чтоб из сундука у ней деньги стащить (для карьеры-то, понимаешь?),
ну, так решился ли бы он на это, если бы другого выхода не было? Не
покоробился ли бы оттого, что это уж слишком не монументально и... и
грешно? Ну, так я тебе говорю, что на этом "вопросе" я промучился ужасно
долго, так что ужасно стыдно мне стало, когда я наконец догадался (вдруг
как-то), что не только его не покоробило бы, но даже и в голову бы ему не
пришло, что это не монументально... и даже не понял бы он совсем: чего тут
коробиться? И уж если бы только не было ему другой дороги, то задушил бы
так, что и пикнуть бы не дал, без всякой задумчивости!.. Ну и я... вышел из
задумчивости... задушил... по примеру авторитета... И это точь-в-точь так и
было! Тебе смешно? Да, Соня, тут всего смешнее то, что, может, именно оно
так и было...
Соне вовсе не было смешно.
- Вы лучше говорите мне прямо... без примеров, - еще робче и чуть
слышно попросила она.
Он поворотился к ней, грустно посмотрел на нее и взял ее за руки.
- Ты опять права, Соня. Это все ведь вздор, почти одна болтовня!
Видишь: ты ведь знаешь, что у матери моей почти ничего нет. Сестра получила
воспитание, случайно, и осуждена таскаться в гувернантках. Все их надежды
были на одного меня. Я учился, но содержать себя в университете не мог и на
время принужден был выйти. Если бы даже и так тянулось, то лет через
десять, через двенадцать (если б обернулись хорошо обстоятельства) я
все-таки мог надеяться стать каким-нибудь учителем