или чиновником, с
тысячью рублями жалованья... (Он говорил как будто заученное.) А к тому
времени мать высохла бы от забот и от горя, и мне все-таки не удалось бы
успокоить ее, а сестра... ну, с сестрой могло бы еще и хуже случиться!.. Да
и что за охота всю жизнь мимо всего проходить и от всего отвертываться, про
мать забыть, а сестрину обиду, например, почтительно перенесть? Для чего?
Для того ль, чтоб, их схоронив, новых нажить - жену да детей, и тоже потом
без гроша и без куска оставить? Ну... ну, вот я и решил, завладев
старухиными деньгами, употребить их на мои первые годы, не мучая мать, на
обеспечение себя в университете, на первые шаги после университета, - и
сделать все это широко, радикально, так чтоб уж совершенно всю новую
карьеру устроить и на новую, независимую дорогу стать... Ну... ну, вот и
все... Ну, разумеется, что я убил старуху, - это я худо сделал... ну, и
довольно!
В каком-то бессилии дотащился он до конца рассказа и поник головой.
- Ох, это не то, не то, - в тоске восклицала Соня, - и разве можно
так... нет, это не так, не так!
- Сама видишь, что не так!.. А я ведь искренно рассказал, правду!
- Да какая ж это правда! О господи!
- Я ведь только вошь убил, Соня, бесполезную, гадкую, зловредную.
- Это человек-то вошь!
- Да ведь и я знаю, что не вошь, - ответил он, странно смотря на нее.
- А впрочем, я вру, Соня, - прибавил он, - давно уже вру... Это все не то;
ты справедливо говоришь. Совсем, совсем, совсем тут другие причины!.. Я
давно ни с кем не говорил, Соня... Голова у меня теперь очень болит.
Глаза его горели лихорадочным огнем. Он почти начинал бредить;
беспокойная улыбка бродила на его губах. Сквозь возбужденное состояние духа
уже проглядывало страшное бессилие. Соня поняла, как он мучается. У ней
тоже голова начинала кружиться. И странно он так говорил: как будто и
понятно что-то, но... "но как же! Как же! О господи!" И она ломала руки в
отчаянии.
- Нет, Соня, это не то! - начал он опять, вдруг поднимая голову, как
будто внезапный поворот мыслей поразил и вновь возбудил его, - это не то! А
лучше... предположи (да! этак действительно лучше!), предположи, что я
самолюбив, завистлив, зол, мерзок, мстителен, ну... и, пожалуй, еще
наклонен к сумасшествию. (Уж пусть все зараз! Про сумасшествие-то говорили
и прежде, я заметил!) Я вот тебе сказал давеча, что в университете себя
содержать не мог. А знаешь ли ты, что я, может, и мог? Мать прислала бы,
чтобы внести, что надо, а на сапоги, платье и хлеб я бы и сам заработал;
наверно! Уроки выходили; по полтиннику предлагали. Работает же Разумихин!
Да я озлился и не захотел. Именно озлился (это слово хорошее!). Я тогда,
как паук, к себе в угол забился. Ты ведь была в моей конуре, видела... А
знаешь ли, Соня, что низкие потолки и тесные комнаты душу и ум теснят! О,
как ненавидел я эту конуру! А все-таки выходить из нее не хотел. Нарочно не
хотел! По суткам не выходил, и работать не хотел, и даже есть не хотел, все
лежал. Принесет Настасья - поем, не принесет - так и день пройдет; нарочно
со зла не спрашивал! Ночью огня нет, лежу в темноте, а на свечи не хочу
заработать. Надо было учиться, я книги распродал; а на столе у меня, на
записках да на тетрадях, на палец и теперь пыли лежит. Я лучше любил лежать
и думать. И все думал... И все такие у меня были сны, странные, разные сны,
нечего говорить какие! Но только тогда начало мне мерещиться, что... Нет,
это не т
тысячью рублями жалованья... (Он говорил как будто заученное.) А к тому
времени мать высохла бы от забот и от горя, и мне все-таки не удалось бы
успокоить ее, а сестра... ну, с сестрой могло бы еще и хуже случиться!.. Да
и что за охота всю жизнь мимо всего проходить и от всего отвертываться, про
мать забыть, а сестрину обиду, например, почтительно перенесть? Для чего?
Для того ль, чтоб, их схоронив, новых нажить - жену да детей, и тоже потом
без гроша и без куска оставить? Ну... ну, вот я и решил, завладев
старухиными деньгами, употребить их на мои первые годы, не мучая мать, на
обеспечение себя в университете, на первые шаги после университета, - и
сделать все это широко, радикально, так чтоб уж совершенно всю новую
карьеру устроить и на новую, независимую дорогу стать... Ну... ну, вот и
все... Ну, разумеется, что я убил старуху, - это я худо сделал... ну, и
довольно!
В каком-то бессилии дотащился он до конца рассказа и поник головой.
- Ох, это не то, не то, - в тоске восклицала Соня, - и разве можно
так... нет, это не так, не так!
- Сама видишь, что не так!.. А я ведь искренно рассказал, правду!
- Да какая ж это правда! О господи!
- Я ведь только вошь убил, Соня, бесполезную, гадкую, зловредную.
- Это человек-то вошь!
- Да ведь и я знаю, что не вошь, - ответил он, странно смотря на нее.
- А впрочем, я вру, Соня, - прибавил он, - давно уже вру... Это все не то;
ты справедливо говоришь. Совсем, совсем, совсем тут другие причины!.. Я
давно ни с кем не говорил, Соня... Голова у меня теперь очень болит.
Глаза его горели лихорадочным огнем. Он почти начинал бредить;
беспокойная улыбка бродила на его губах. Сквозь возбужденное состояние духа
уже проглядывало страшное бессилие. Соня поняла, как он мучается. У ней
тоже голова начинала кружиться. И странно он так говорил: как будто и
понятно что-то, но... "но как же! Как же! О господи!" И она ломала руки в
отчаянии.
- Нет, Соня, это не то! - начал он опять, вдруг поднимая голову, как
будто внезапный поворот мыслей поразил и вновь возбудил его, - это не то! А
лучше... предположи (да! этак действительно лучше!), предположи, что я
самолюбив, завистлив, зол, мерзок, мстителен, ну... и, пожалуй, еще
наклонен к сумасшествию. (Уж пусть все зараз! Про сумасшествие-то говорили
и прежде, я заметил!) Я вот тебе сказал давеча, что в университете себя
содержать не мог. А знаешь ли ты, что я, может, и мог? Мать прислала бы,
чтобы внести, что надо, а на сапоги, платье и хлеб я бы и сам заработал;
наверно! Уроки выходили; по полтиннику предлагали. Работает же Разумихин!
Да я озлился и не захотел. Именно озлился (это слово хорошее!). Я тогда,
как паук, к себе в угол забился. Ты ведь была в моей конуре, видела... А
знаешь ли, Соня, что низкие потолки и тесные комнаты душу и ум теснят! О,
как ненавидел я эту конуру! А все-таки выходить из нее не хотел. Нарочно не
хотел! По суткам не выходил, и работать не хотел, и даже есть не хотел, все
лежал. Принесет Настасья - поем, не принесет - так и день пройдет; нарочно
со зла не спрашивал! Ночью огня нет, лежу в темноте, а на свечи не хочу
заработать. Надо было учиться, я книги распродал; а на столе у меня, на
записках да на тетрадях, на палец и теперь пыли лежит. Я лучше любил лежать
и думать. И все думал... И все такие у меня были сны, странные, разные сны,
нечего говорить какие! Но только тогда начало мне мерещиться, что... Нет,
это не т