дурак, что не взял. Трус и дурак!
Ничего, ничего не поймут они, Соня, и недостойны понять. Зачем я пойду? Не
пойду. Не будь ребенком, Соня...
- Замучаешься, замучаешься, - повторяла она, в отчаянной мольбе
простирая к нему руки.
- Я, может, на себя еще наклепал, - мрачно заметил он, как бы в
задумчивости, - может, я еще человек, а не вошь и поторопился себя
осудить... Я еще поборюсь.
Надменная усмешка выдавливалась на губах его.
- Этакую-то муку нести! Да ведь целую жизнь, целую жизнь!..
- Привыкну... - проговорил он угрюмо и вдумчиво. - Слушай, - начал он
через минуту, - полно плакать, пора о деле: я пришел тебе сказать, что меня
теперь ищут, ловят...
- Ах, - вскрикнула Соня испуганно.
- Ну что же ты вскрикнула! Сама желаешь, чтоб я в каторгу пошел, а
теперь испугалась? Только вот что: я им не дамся. Я еще с ними поборюсь, и
ничего не сделают. Нет у них настоящих улик. Вчера я был в большой
опасности и думал, что уж погиб; сегодня же дело поправилось. Все улики их
о двух концах, то есть их обвинения я в свою же пользу могу обратить,
понимаешь? и обращу; потому я теперь научился... Но в острог меня посадят
наверно. Если бы не один случай, то, может, и сегодня бы посадили, наверно
даже, может, еще и посадят сегодня... Только это ничего, Соня: посижу, да и
выпустят... потому нет у них ни одного настоящего доказательства и не
будет, слово даю. А с тем, что у них есть, нельзя упечь человека. Ну,
довольно... Я только, чтобы ты знала... С сестрой и матерью я постараюсь
как-нибудь так сделать, чтоб их разуверить и не испугать... Сестра теперь,
впрочем, кажется, обеспечена... стало быть, и мать... Ну, вот и все. Будь,
впрочем, осторожна. Будешь ко мне в острог ходить, когда я буду сидеть?
- О, буду! Буду!
Оба сидели рядом, грустные и убитые, как бы после бури выброшенные на
пустой берег одни. Он смотрел на Соню и чувствовал, как много на нем было
ее любви, и странно, ему стало вдруг тяжело и больно, что его так любят.
Да, это было странное и ужасное ощущение! Идя к Соне, он чувствовал, что в
ней вся его надежда и весь исход; он думал сложить хоть часть своих мук, и
вдруг, теперь, когда все сердце ее обратилось к нему, он вдруг почувствовал
и сознал, что он стал беспримерно несчастнее, чем был прежде.
- Соня, - сказал он, - уж лучше не ходи ко мне, когда я буду в остроге
сидеть.
Соня не ответила, она плакала. Прошло несколько минут.
- Есть на тебе крест? - вдруг неожиданно спросила она, точно вдруг
вспомнила.
Он сначала не понял вопроса.
- Нет, ведь нет? На, возьми вот этот, кипарисный. У меня другой
остался, медный, Лизаветин. Мы с Лизаветой крестами поменялись, она мне
свой крест, а я ей свой образок дала. Я теперь Лизаветин стану носить, а
этот тебе. Возьми... ведь мой! Ведь мой! - упрашивала она. - Вместе ведь
страдать пойдем, вместе и крест понесем!..
- Дай! - сказал Раскольников. Ему не хотелось ее огорчить. Но он
тотчас же отдернул протянутую за крестом руку.
- Не теперь, Соня. Лучше потом, - прибавил он, чтоб ее успокоить.
- Да, да, лучше, лучше, - подхватила она с увлечением, - как пойдешь
на страдание, тогда и наденешь. Придешь ко мне, я надену на тебя, помолимся
и пойдем.
В это мгновение кто-то три раза стукнул в дверь.
- Софья Семеновна, можно к вам? - послышался чей-то очень знакомый
вежливый голос.
Соня бросилась к дверям в испуге. Белоку
Ничего, ничего не поймут они, Соня, и недостойны понять. Зачем я пойду? Не
пойду. Не будь ребенком, Соня...
- Замучаешься, замучаешься, - повторяла она, в отчаянной мольбе
простирая к нему руки.
- Я, может, на себя еще наклепал, - мрачно заметил он, как бы в
задумчивости, - может, я еще человек, а не вошь и поторопился себя
осудить... Я еще поборюсь.
Надменная усмешка выдавливалась на губах его.
- Этакую-то муку нести! Да ведь целую жизнь, целую жизнь!..
- Привыкну... - проговорил он угрюмо и вдумчиво. - Слушай, - начал он
через минуту, - полно плакать, пора о деле: я пришел тебе сказать, что меня
теперь ищут, ловят...
- Ах, - вскрикнула Соня испуганно.
- Ну что же ты вскрикнула! Сама желаешь, чтоб я в каторгу пошел, а
теперь испугалась? Только вот что: я им не дамся. Я еще с ними поборюсь, и
ничего не сделают. Нет у них настоящих улик. Вчера я был в большой
опасности и думал, что уж погиб; сегодня же дело поправилось. Все улики их
о двух концах, то есть их обвинения я в свою же пользу могу обратить,
понимаешь? и обращу; потому я теперь научился... Но в острог меня посадят
наверно. Если бы не один случай, то, может, и сегодня бы посадили, наверно
даже, может, еще и посадят сегодня... Только это ничего, Соня: посижу, да и
выпустят... потому нет у них ни одного настоящего доказательства и не
будет, слово даю. А с тем, что у них есть, нельзя упечь человека. Ну,
довольно... Я только, чтобы ты знала... С сестрой и матерью я постараюсь
как-нибудь так сделать, чтоб их разуверить и не испугать... Сестра теперь,
впрочем, кажется, обеспечена... стало быть, и мать... Ну, вот и все. Будь,
впрочем, осторожна. Будешь ко мне в острог ходить, когда я буду сидеть?
- О, буду! Буду!
Оба сидели рядом, грустные и убитые, как бы после бури выброшенные на
пустой берег одни. Он смотрел на Соню и чувствовал, как много на нем было
ее любви, и странно, ему стало вдруг тяжело и больно, что его так любят.
Да, это было странное и ужасное ощущение! Идя к Соне, он чувствовал, что в
ней вся его надежда и весь исход; он думал сложить хоть часть своих мук, и
вдруг, теперь, когда все сердце ее обратилось к нему, он вдруг почувствовал
и сознал, что он стал беспримерно несчастнее, чем был прежде.
- Соня, - сказал он, - уж лучше не ходи ко мне, когда я буду в остроге
сидеть.
Соня не ответила, она плакала. Прошло несколько минут.
- Есть на тебе крест? - вдруг неожиданно спросила она, точно вдруг
вспомнила.
Он сначала не понял вопроса.
- Нет, ведь нет? На, возьми вот этот, кипарисный. У меня другой
остался, медный, Лизаветин. Мы с Лизаветой крестами поменялись, она мне
свой крест, а я ей свой образок дала. Я теперь Лизаветин стану носить, а
этот тебе. Возьми... ведь мой! Ведь мой! - упрашивала она. - Вместе ведь
страдать пойдем, вместе и крест понесем!..
- Дай! - сказал Раскольников. Ему не хотелось ее огорчить. Но он
тотчас же отдернул протянутую за крестом руку.
- Не теперь, Соня. Лучше потом, - прибавил он, чтоб ее успокоить.
- Да, да, лучше, лучше, - подхватила она с увлечением, - как пойдешь
на страдание, тогда и наденешь. Придешь ко мне, я надену на тебя, помолимся
и пойдем.
В это мгновение кто-то три раза стукнул в дверь.
- Софья Семеновна, можно к вам? - послышался чей-то очень знакомый
вежливый голос.
Соня бросилась к дверям в испуге. Белоку