оим домом, он
кивнул головой Лебезятникову и повернул в подворотню. Лебезятников очнулся,
огляделся и побежал далее.
Раскольников вошел в свою каморку и стал посреди ее. "Для чего он
воротился сюда?" Он оглядел эти желтоватые, обшарканные обои, эту пыль,
свою кушетку... Со двора доносился какой-то резкий, беспрерывный стук;
что-то где-то как будто вколачивали, гвоздь какой-нибудь... Он подошел к
окну, поднялся на цыпочки и долго, с видом чрезвычайного внимания,
высматривал во дворе. Но двор был пуст, и не было видно стучавших. Налево,
во флигеле, виднелись кой-где отворенные окна; на подоконниках стояли
горшочки с жиденькой геранью. За окнами было вывешено белье... Все это он
знал наизусть. Он отвернулся и сел на диван.
Никогда, никогда еще не чувствовал он себя так ужасно одиноким!
Да, он почувствовал еще раз, что, может быть, действительно
возненавидит Соню, и именно теперь, когда сделал ее несчастнее. "Зачем
ходил он к ней просить ее слез? Зачем ему так необходимо заедать ее жизнь?
О, подлость!"
- Я останусь один! - проговорил он вдруг решительно, - и не будет она
ходить в острог!
Минут через пять он поднял голову и странно улыбнулся. Это была
странная мысль: "Может, в каторге-то действительно лучше", - подумалось ему
вдруг.
Он не помнил, сколько он просидел у себя, с толпившимися в голове
неопределенными мыслями. Вдруг дверь отворилась, и вошла Авдотья Романовна.
Она сперва остановилась и посмотрела на него с порога, как давеча он на
Соню; потом уже прошла и села против него на стул, на вчерашнем своем
месте. Он молча и как-то без мысли посмотрел на нее.
- Не сердись, брат, я только на одну минуту, - сказала Дуня. Выражение
лица ее было задумчивое, но не суровое. Взгляд был ясный и тихий. Он видел,
что и эта с любовью пришла к нему.
- Брат, я теперь знаю все, все. Мне Дмитрий Прокофьич все объяснил и
рассказал. Тебя преследуют и мучают по глупому и гнусному подозрению...
Дмитрий Прокофьич сказал мне, что никакой нет опасности и что напрасно ты с
таким ужасом это принимаешь. Я не так думаю и вполне понимаю, как возмущено
в тебе все и что это негодование может оставить следы навеки. Этого я
боюсь. За то, что ты нас бросил, я тебя не сужу и не смею судить, и прости
меня, что я попрекнула тебя прежде. Я сама на себе чувствую, что если б у
меня было такое великое горе, то я бы тоже ушла от всех. Матери я про это
ничего не расскажу, но буду говорить о тебе беспрерывно и скажу от твоего
имени, что ты придешь очень скоро. Не мучайся о ней; я ее успокою; но и ты
ее не замучай, - приди хоть раз; вспомни, что она мать! А теперь я пришла
только сказать (Дуня стала подыматься с места), что если, на случай, я тебе
в чем понадоблюсь или понадобится тебе... вся моя жизнь, или что... то
кликни меня, я приду. Прощай!
Она круто повернула и пошла к двери.
- Дуня! - остановил ее Раскольников, встал и подошел к ней, - этот
Разумихин, Дмитрий Прокофьич, очень хороший человек.
Дуня чуть-чуть покраснела.
- Ну, - спросила она, подождав с минуту.
- Он человек деловой, трудолюбивый, честный и способный сильно
любить... Прощай, Дуня.
Дуня вся вспыхнула, потом вдруг встревожилась:
- Да что это, брат, разве мы в самом деле навеки расстаемся, что ты
мне... такие завещания делаешь?
- Все равно... прощай...
Он отворотился и пошел от нее к окну. Она постояла посмотрела на него
беспокойно и вышла
кивнул головой Лебезятникову и повернул в подворотню. Лебезятников очнулся,
огляделся и побежал далее.
Раскольников вошел в свою каморку и стал посреди ее. "Для чего он
воротился сюда?" Он оглядел эти желтоватые, обшарканные обои, эту пыль,
свою кушетку... Со двора доносился какой-то резкий, беспрерывный стук;
что-то где-то как будто вколачивали, гвоздь какой-нибудь... Он подошел к
окну, поднялся на цыпочки и долго, с видом чрезвычайного внимания,
высматривал во дворе. Но двор был пуст, и не было видно стучавших. Налево,
во флигеле, виднелись кой-где отворенные окна; на подоконниках стояли
горшочки с жиденькой геранью. За окнами было вывешено белье... Все это он
знал наизусть. Он отвернулся и сел на диван.
Никогда, никогда еще не чувствовал он себя так ужасно одиноким!
Да, он почувствовал еще раз, что, может быть, действительно
возненавидит Соню, и именно теперь, когда сделал ее несчастнее. "Зачем
ходил он к ней просить ее слез? Зачем ему так необходимо заедать ее жизнь?
О, подлость!"
- Я останусь один! - проговорил он вдруг решительно, - и не будет она
ходить в острог!
Минут через пять он поднял голову и странно улыбнулся. Это была
странная мысль: "Может, в каторге-то действительно лучше", - подумалось ему
вдруг.
Он не помнил, сколько он просидел у себя, с толпившимися в голове
неопределенными мыслями. Вдруг дверь отворилась, и вошла Авдотья Романовна.
Она сперва остановилась и посмотрела на него с порога, как давеча он на
Соню; потом уже прошла и села против него на стул, на вчерашнем своем
месте. Он молча и как-то без мысли посмотрел на нее.
- Не сердись, брат, я только на одну минуту, - сказала Дуня. Выражение
лица ее было задумчивое, но не суровое. Взгляд был ясный и тихий. Он видел,
что и эта с любовью пришла к нему.
- Брат, я теперь знаю все, все. Мне Дмитрий Прокофьич все объяснил и
рассказал. Тебя преследуют и мучают по глупому и гнусному подозрению...
Дмитрий Прокофьич сказал мне, что никакой нет опасности и что напрасно ты с
таким ужасом это принимаешь. Я не так думаю и вполне понимаю, как возмущено
в тебе все и что это негодование может оставить следы навеки. Этого я
боюсь. За то, что ты нас бросил, я тебя не сужу и не смею судить, и прости
меня, что я попрекнула тебя прежде. Я сама на себе чувствую, что если б у
меня было такое великое горе, то я бы тоже ушла от всех. Матери я про это
ничего не расскажу, но буду говорить о тебе беспрерывно и скажу от твоего
имени, что ты придешь очень скоро. Не мучайся о ней; я ее успокою; но и ты
ее не замучай, - приди хоть раз; вспомни, что она мать! А теперь я пришла
только сказать (Дуня стала подыматься с места), что если, на случай, я тебе
в чем понадоблюсь или понадобится тебе... вся моя жизнь, или что... то
кликни меня, я приду. Прощай!
Она круто повернула и пошла к двери.
- Дуня! - остановил ее Раскольников, встал и подошел к ней, - этот
Разумихин, Дмитрий Прокофьич, очень хороший человек.
Дуня чуть-чуть покраснела.
- Ну, - спросила она, подождав с минуту.
- Он человек деловой, трудолюбивый, честный и способный сильно
любить... Прощай, Дуня.
Дуня вся вспыхнула, потом вдруг встревожилась:
- Да что это, брат, разве мы в самом деле навеки расстаемся, что ты
мне... такие завещания делаешь?
- Все равно... прощай...
Он отворотился и пошел от нее к окну. Она постояла посмотрела на него
беспокойно и вышла