.. Да-с, позвольте-с!
- Чтобы тотчас же духу вашего не было в моей комнате; извольте
съезжать, и все между нами кончено! И как подумаю, что я же из кожи
выбивался, ему излагал... целые две недели!..
- Да ведь я вам и сам, Андрей Семенович, давеча сказал, что съезжаю,
когда вы еще меня удерживали; теперь же прибавлю только, что вы дурак-с.
Желаю вам вылечить ваш ум и ваши подслепые глаза. Позвольте же, господа-с!
Он протеснился; но провиантскому не хотелось так легко его выпустить,
с одними только ругательствами: он схватил со стола стакан, размахнулся и
пустил его в Петра Петровича; но стакан полетел прямо в Амалию Ивановну.
Она взвизгнула, а провиантский, потеряв от размаху равновесие, тяжело
повалился под стол. Петр Петрович прошел в свою комнату, и через полчаса
его уже не было в доме. Соня, робкая от природы, и прежде знала, что ее
легче погубить, чем кого бы то ни было, а уж обидеть ее всякий мог почти
безнаказанно. Но все-таки, до самой этой минуты, ей казалось, что можно
как-нибудь избегнуть беды - осторожностию, кротостию, покорностию перед
всем и каждым. Разочарование ее было слишком тяжело. Она, конечно, с
терпением и почти безропотно могла все перенести - даже это. Но в первую,
минуту уж слишком тяжело стало. Несмотря на свое торжество и на свое
оправдание, - когда прошел первый испуг и первый столбняк, когда она поняла
и сообразила все ясно, - чувство беспомощности и обиды мучительно стеснило
ей сердце. С ней началась истерика. Наконец, не выдержав, она бросилась вон
из комнаты и побежала домой. Это было почти сейчас по уходе Лужина. Амалия
Ивановна, когда в нее, при громком смехе присутствовавших, попал стакан,
тоже не выдержала в чужом пиру похмелья. С визгом, как бешеная, кинулась
она к Катерине Ивановне, считая ее во всем виноватою:
- Долой с квартир! Сейчас! Марш! - И с этими словами начала хватать
все, что ни попалось ей под руку из вещей Катерины Ивановны, и скидывать на
пол. Почти и без того убитая, чуть не в обмороке, задыхавшаяся, бледная,
Катерина Ивановна вскочила с постели (на которую упала было в изнеможении)
и бросилась на Амалию Ивановну. Но борьба была слишком неравна; та
отпихнула ее, как перышко.
- Как! Мало того, что безбожно оклеветали, - эта тварь на меня же!
Как! В день похорон мужа гонят с квартиры, после моего хлеба-соли, на
улицу, с сиротами! Да куда я пойду! - вопила, рыдая и задыхаясь, бедная
женщина. - Господи! - закричала вдруг она, засверкав глазами, - неужели ж
нет справедливости! Кого ж тебе защищать, коль не нас, сирот? А вот,
увидим! Есть на свете суд и правда, есть, я сыщу! Сейчас, подожди,
безбожная тварь! Полечка, оставайся с детьми, я ворочусь. Ждите меня, хоть
на улице! Увидим, есть ли на свете правда?
И, накинув на голову тот самый зеленый драдедамовый платок, о котором
упоминал в своем рассказе покойный Мармеладов, Катерина Ивановна
протеснилась сквозь беспорядочную и пьяную толпу жильцов, все еще
толпившихся в комнате, и с воплем и со слезами выбежала на улицу - с
неопределенною целью где-то сейчас, немедленно и во что бы то ни стало
найти справедливость. Полечка в страхе забилась с детьми в угол на сундук,
где, обняв обоих маленьких, вся дрожа, стала ожидать прихода матери. Амалия
Ивановна металась по комнате, визжала, причитала, швыряла все, что ни
попадалось ей, на пол и буянила. Жильцы горланили кто в лес, кто по дрова -
иные договаривали, что умели, о случившемся событии; другие ссорились
- Чтобы тотчас же духу вашего не было в моей комнате; извольте
съезжать, и все между нами кончено! И как подумаю, что я же из кожи
выбивался, ему излагал... целые две недели!..
- Да ведь я вам и сам, Андрей Семенович, давеча сказал, что съезжаю,
когда вы еще меня удерживали; теперь же прибавлю только, что вы дурак-с.
Желаю вам вылечить ваш ум и ваши подслепые глаза. Позвольте же, господа-с!
Он протеснился; но провиантскому не хотелось так легко его выпустить,
с одними только ругательствами: он схватил со стола стакан, размахнулся и
пустил его в Петра Петровича; но стакан полетел прямо в Амалию Ивановну.
Она взвизгнула, а провиантский, потеряв от размаху равновесие, тяжело
повалился под стол. Петр Петрович прошел в свою комнату, и через полчаса
его уже не было в доме. Соня, робкая от природы, и прежде знала, что ее
легче погубить, чем кого бы то ни было, а уж обидеть ее всякий мог почти
безнаказанно. Но все-таки, до самой этой минуты, ей казалось, что можно
как-нибудь избегнуть беды - осторожностию, кротостию, покорностию перед
всем и каждым. Разочарование ее было слишком тяжело. Она, конечно, с
терпением и почти безропотно могла все перенести - даже это. Но в первую,
минуту уж слишком тяжело стало. Несмотря на свое торжество и на свое
оправдание, - когда прошел первый испуг и первый столбняк, когда она поняла
и сообразила все ясно, - чувство беспомощности и обиды мучительно стеснило
ей сердце. С ней началась истерика. Наконец, не выдержав, она бросилась вон
из комнаты и побежала домой. Это было почти сейчас по уходе Лужина. Амалия
Ивановна, когда в нее, при громком смехе присутствовавших, попал стакан,
тоже не выдержала в чужом пиру похмелья. С визгом, как бешеная, кинулась
она к Катерине Ивановне, считая ее во всем виноватою:
- Долой с квартир! Сейчас! Марш! - И с этими словами начала хватать
все, что ни попалось ей под руку из вещей Катерины Ивановны, и скидывать на
пол. Почти и без того убитая, чуть не в обмороке, задыхавшаяся, бледная,
Катерина Ивановна вскочила с постели (на которую упала было в изнеможении)
и бросилась на Амалию Ивановну. Но борьба была слишком неравна; та
отпихнула ее, как перышко.
- Как! Мало того, что безбожно оклеветали, - эта тварь на меня же!
Как! В день похорон мужа гонят с квартиры, после моего хлеба-соли, на
улицу, с сиротами! Да куда я пойду! - вопила, рыдая и задыхаясь, бедная
женщина. - Господи! - закричала вдруг она, засверкав глазами, - неужели ж
нет справедливости! Кого ж тебе защищать, коль не нас, сирот? А вот,
увидим! Есть на свете суд и правда, есть, я сыщу! Сейчас, подожди,
безбожная тварь! Полечка, оставайся с детьми, я ворочусь. Ждите меня, хоть
на улице! Увидим, есть ли на свете правда?
И, накинув на голову тот самый зеленый драдедамовый платок, о котором
упоминал в своем рассказе покойный Мармеладов, Катерина Ивановна
протеснилась сквозь беспорядочную и пьяную толпу жильцов, все еще
толпившихся в комнате, и с воплем и со слезами выбежала на улицу - с
неопределенною целью где-то сейчас, немедленно и во что бы то ни стало
найти справедливость. Полечка в страхе забилась с детьми в угол на сундук,
где, обняв обоих маленьких, вся дрожа, стала ожидать прихода матери. Амалия
Ивановна металась по комнате, визжала, причитала, швыряла все, что ни
попадалось ей, на пол и буянила. Жильцы горланили кто в лес, кто по дрова -
иные договаривали, что умели, о случившемся событии; другие ссорились