! И ведь думает, что
это очень трогательно, и не подозревает, как она глупа! По-моему, этот
пьяный провиантский гораздо ее умнее; по крайней мере уж видно, что
забулдыга, последний ум пропил, а ведь эти все такие чинные, серьезные...
Ишь сидит, глаза вылупила. Сердится! Сердится! Ха-ха-ха! Кхи-кхи-кхи!
Развеселившись, Катерина Ивановна тотчас же увлеклась в разные
подробности и вдруг заговорила о том, как при помощи выхлопотанной пенсии
она непременно заведет в своем родном городе Т... пансион для благородных
девиц. Об этом еще не было сообщено Раскольникову самою Катериной
Ивановной, и она тотчас же увлеклась в самые соблазнительные подробности.
Неизвестно каким образом вдруг очутился в ее руках тот самый "похвальный
лист", о котором уведомлял Раскольникова еще покойник Мармеладов, объясняя
ему в распивочной, что Катерина Ивановна, супруга его, при выпуске из
института, танцевала с шалью "при губернаторе и при прочих лицах".
Похвальный лист этот, очевидно, должен был теперь послужить свидетельством
о праве Катерины Ивановны самой завести пансион; но главное, был припасен с
тою целью, чтоб окончательно срезать "обеих расфуфыренных шлепохвостниц!,
на случай если б они пришли на поминки, и ясно доказать им, что Катерина
Ивановна из самого благородного, "можно даже сказать, аристократического
дома, полковничья дочь и уж наверно получше иных искательниц приключений,
которых так много расплодилось в последнее время". Похвальный лист тотчас
же пошел по рукам пьяных гостей, чему Катерина Ивановна не препятствовала,
потому что в нем действительно было обозначено, en toutes lettres, что она
дочь надворного советника и кавалера, а следовательно, и в самом деле почти
полковничья дочь. Воспламенившись, Катерина Ивановна немедленно
распространилась о всех подробностях будущего прекрасного и спокойного
житья-бытья в Т...; об учителях гимназии, которых она пригласит для уроков
в свой пансион; об одном почтенном старичке, француза Манго, который учил
по-французски еще самое Катерину Ивановну в институте и который еще и
теперь доживает свой век в Т... и, наверно, пойдет к ней за самую сходную
плату. Дошло, наконец, дело и до Сони, "которая отправится в Т... вместе с
Катериной Ивановной и будет ей там во всем помогать". Но тут вдруг кто-то
фыркнул в конце стола. Катерина Ивановна хоть и постаралась тотчас же
сделать вид, что с пренебрежением не замечает возникшего в конце стола
смех, но тотчас же, нарочно возвысив голос, стала с одушевлением говорить о
несомненных способностях Софьи Семеновны служить ей помощницей, "о ее
кротости, терпении, самоотвержении, благородстве и образовании", причем
потрепала Соню по щечке и, привстав, горячо два раза ее поцеловала. Соня
вспыхнула, а Катерина Ивановна вдруг расплакалась, тут же заметив про самое
себя, что "она слабонервная дура и что уж слишком расстроена, что пора
кончать, и так как закуска уж кончена, то разносить бы чай". В эту самую
минуту Амалия Ивановна, уже окончательно обиженная тем, что во всем
разговоре она не принимала ни малейшего участия и что ее даже совсем не
слушают, вдруг рискнула на последнюю попытку и, с потаенною тоской,
осмелилась сообщить Катерине Ивановне одно чрезвычайно дельное и
глубокомысленное замечание о том, что в будущем пансионе надо обращать
особенное внимание на чистое белье девиц (ди ве'ше) и что "непремен должен
буль одна такая хороши дам (ди даме), чтоб карашо про белье смотрель", и
второе, "чтоб все молоды девиц тихонько
это очень трогательно, и не подозревает, как она глупа! По-моему, этот
пьяный провиантский гораздо ее умнее; по крайней мере уж видно, что
забулдыга, последний ум пропил, а ведь эти все такие чинные, серьезные...
Ишь сидит, глаза вылупила. Сердится! Сердится! Ха-ха-ха! Кхи-кхи-кхи!
Развеселившись, Катерина Ивановна тотчас же увлеклась в разные
подробности и вдруг заговорила о том, как при помощи выхлопотанной пенсии
она непременно заведет в своем родном городе Т... пансион для благородных
девиц. Об этом еще не было сообщено Раскольникову самою Катериной
Ивановной, и она тотчас же увлеклась в самые соблазнительные подробности.
Неизвестно каким образом вдруг очутился в ее руках тот самый "похвальный
лист", о котором уведомлял Раскольникова еще покойник Мармеладов, объясняя
ему в распивочной, что Катерина Ивановна, супруга его, при выпуске из
института, танцевала с шалью "при губернаторе и при прочих лицах".
Похвальный лист этот, очевидно, должен был теперь послужить свидетельством
о праве Катерины Ивановны самой завести пансион; но главное, был припасен с
тою целью, чтоб окончательно срезать "обеих расфуфыренных шлепохвостниц!,
на случай если б они пришли на поминки, и ясно доказать им, что Катерина
Ивановна из самого благородного, "можно даже сказать, аристократического
дома, полковничья дочь и уж наверно получше иных искательниц приключений,
которых так много расплодилось в последнее время". Похвальный лист тотчас
же пошел по рукам пьяных гостей, чему Катерина Ивановна не препятствовала,
потому что в нем действительно было обозначено, en toutes lettres, что она
дочь надворного советника и кавалера, а следовательно, и в самом деле почти
полковничья дочь. Воспламенившись, Катерина Ивановна немедленно
распространилась о всех подробностях будущего прекрасного и спокойного
житья-бытья в Т...; об учителях гимназии, которых она пригласит для уроков
в свой пансион; об одном почтенном старичке, француза Манго, который учил
по-французски еще самое Катерину Ивановну в институте и который еще и
теперь доживает свой век в Т... и, наверно, пойдет к ней за самую сходную
плату. Дошло, наконец, дело и до Сони, "которая отправится в Т... вместе с
Катериной Ивановной и будет ей там во всем помогать". Но тут вдруг кто-то
фыркнул в конце стола. Катерина Ивановна хоть и постаралась тотчас же
сделать вид, что с пренебрежением не замечает возникшего в конце стола
смех, но тотчас же, нарочно возвысив голос, стала с одушевлением говорить о
несомненных способностях Софьи Семеновны служить ей помощницей, "о ее
кротости, терпении, самоотвержении, благородстве и образовании", причем
потрепала Соню по щечке и, привстав, горячо два раза ее поцеловала. Соня
вспыхнула, а Катерина Ивановна вдруг расплакалась, тут же заметив про самое
себя, что "она слабонервная дура и что уж слишком расстроена, что пора
кончать, и так как закуска уж кончена, то разносить бы чай". В эту самую
минуту Амалия Ивановна, уже окончательно обиженная тем, что во всем
разговоре она не принимала ни малейшего участия и что ее даже совсем не
слушают, вдруг рискнула на последнюю попытку и, с потаенною тоской,
осмелилась сообщить Катерине Ивановне одно чрезвычайно дельное и
глубокомысленное замечание о том, что в будущем пансионе надо обращать
особенное внимание на чистое белье девиц (ди ве'ше) и что "непремен должен
буль одна такая хороши дам (ди даме), чтоб карашо про белье смотрель", и
второе, "чтоб все молоды девиц тихонько