бопытно на него поглядела.
Впрочем, во все остальное время как-то избегала и смотреть на него, и
говорить с ним. Она была как будто даже рассеянна, хотя так и смотрела в
лицо Катерине Ивановне, чтоб угодить ей. Ни она, ни Катерина Ивановна не
были в трауре, за неимением платьев; на Соне было какое-то коричневое,
потемнее, а на Катерине Ивановне единственное ее платье, ситцевое,
темненькое с полосками. Известие о Петре Петровиче прошло как по маслу.
Выслушав важно Соню, Катерина Ивановна с той же важностию осведомилась: как
здоровье Петра Петровича? Затем, немедленно и чуть не вслух, прошептала
Раскольникову, что действительно странно было бы уважаемому и солидному
человеку, как Петр Петрович, попасть в такую "необыкновенную компанию",
несмотря даже на всю его преданность ее семейству и на старую дружбу его с
ее папенькой.
- Вот почему я особенно вам благодарна, Родион Романыч, что вы не
погнушались моим хлебом-солью, даже и при такой обстановке, - прибавила она
почти вслух, - впрочем, уверена, что только особенная дружба ваша к моему
бедному покойнику побудила вас сдержать ваше слово.
Затем она еще раз гордо и с достоинством осмотрела своих гостей и
вдруг с особенною заботливостию осведомилась громко и через стол у глухого
старичка: "Не хочет ли он еще жаркого и давали ли ему лиссабонского?"
Старичок не ответил и долго не мог понять, о чем его спрашивают, хотя
соседи для смеху даже стали его расталкивать. Он только озирался кругом
разиня рот, чем еще больше поджег общую веселость.
- Вот какой олух! Смотрите, смотрите! И на что его привели? Что же
касается до Петра Петровича, то я всегда была в нем уверена, - продолжала
Катерина Ивановна Раскольникову, - и уж, конечно, он не похож... - резко и
громко и с чрезвычайно строгим видом обратилась она к Амалии Ивановне,
отчего та даже оробела, - не похож на тех ваших расфуфыренных
шлепохвостниц, которых у папеньки в кухарки на кухню не взяли бы, а
покойник муж, уж конечно, им бы честь сделал, принимая их, и то разве
только по неистощимой своей доброте.
- Да-с, любил-с выпить; это любили-с, пивали-с! - крикнул вдруг
отставной провиантский, осушая двенадцатую рюмку водки.
- Покойник муж, действительно, имел эту слабость, и это всем известно,
- так и вцепилась вдруг в него Катерина Ивановна, - но это был человек
добрый и благородный, любивший и уважавший семью свою; одно худо, что по
доброте своей слишком доверялся всяким развратным людям и уж бог знает с
кем он не пил, с теми, которые даже подошвы его не стоили! Вообразите,
Родион Романович, в кармане у него пряничного петушка нашли: мертво-пьяный
идет, а про детей помнит.
- Пе-туш-ка? Вы изволили сказать: пе-туш-ка? - крикнул провиантский
господин.
Катерина Ивановна не удостоила его ответом. Она о чем-то задумалась и
вздохнула.
- Вот вы, наверно, думаете, как и все, что я с ним слишком строга
была, - продолжала она, обращаясь к Раскольникову. - А ведь это не так! Он
меня уважал, он меня очень, очень уважал! Доброй души был человек! И так
его жалко становилось иной раз! Сидит, бывало, смотрит на меня из угла, так
жалко станет его, хотелось бы приласкать, а потом и думаешь про себя:
"приласкаешь, а он опять напьется", только строгостию сколько-нибудь и
удержать можно было.
- Да-с, бывало-с дранье вихров-с, бывало-с неоднократно-с, - проревел
опять провиантский и влил в себя еще рюмку водки.
- Не только драньем вихров, но даже
Впрочем, во все остальное время как-то избегала и смотреть на него, и
говорить с ним. Она была как будто даже рассеянна, хотя так и смотрела в
лицо Катерине Ивановне, чтоб угодить ей. Ни она, ни Катерина Ивановна не
были в трауре, за неимением платьев; на Соне было какое-то коричневое,
потемнее, а на Катерине Ивановне единственное ее платье, ситцевое,
темненькое с полосками. Известие о Петре Петровиче прошло как по маслу.
Выслушав важно Соню, Катерина Ивановна с той же важностию осведомилась: как
здоровье Петра Петровича? Затем, немедленно и чуть не вслух, прошептала
Раскольникову, что действительно странно было бы уважаемому и солидному
человеку, как Петр Петрович, попасть в такую "необыкновенную компанию",
несмотря даже на всю его преданность ее семейству и на старую дружбу его с
ее папенькой.
- Вот почему я особенно вам благодарна, Родион Романыч, что вы не
погнушались моим хлебом-солью, даже и при такой обстановке, - прибавила она
почти вслух, - впрочем, уверена, что только особенная дружба ваша к моему
бедному покойнику побудила вас сдержать ваше слово.
Затем она еще раз гордо и с достоинством осмотрела своих гостей и
вдруг с особенною заботливостию осведомилась громко и через стол у глухого
старичка: "Не хочет ли он еще жаркого и давали ли ему лиссабонского?"
Старичок не ответил и долго не мог понять, о чем его спрашивают, хотя
соседи для смеху даже стали его расталкивать. Он только озирался кругом
разиня рот, чем еще больше поджег общую веселость.
- Вот какой олух! Смотрите, смотрите! И на что его привели? Что же
касается до Петра Петровича, то я всегда была в нем уверена, - продолжала
Катерина Ивановна Раскольникову, - и уж, конечно, он не похож... - резко и
громко и с чрезвычайно строгим видом обратилась она к Амалии Ивановне,
отчего та даже оробела, - не похож на тех ваших расфуфыренных
шлепохвостниц, которых у папеньки в кухарки на кухню не взяли бы, а
покойник муж, уж конечно, им бы честь сделал, принимая их, и то разве
только по неистощимой своей доброте.
- Да-с, любил-с выпить; это любили-с, пивали-с! - крикнул вдруг
отставной провиантский, осушая двенадцатую рюмку водки.
- Покойник муж, действительно, имел эту слабость, и это всем известно,
- так и вцепилась вдруг в него Катерина Ивановна, - но это был человек
добрый и благородный, любивший и уважавший семью свою; одно худо, что по
доброте своей слишком доверялся всяким развратным людям и уж бог знает с
кем он не пил, с теми, которые даже подошвы его не стоили! Вообразите,
Родион Романович, в кармане у него пряничного петушка нашли: мертво-пьяный
идет, а про детей помнит.
- Пе-туш-ка? Вы изволили сказать: пе-туш-ка? - крикнул провиантский
господин.
Катерина Ивановна не удостоила его ответом. Она о чем-то задумалась и
вздохнула.
- Вот вы, наверно, думаете, как и все, что я с ним слишком строга
была, - продолжала она, обращаясь к Раскольникову. - А ведь это не так! Он
меня уважал, он меня очень, очень уважал! Доброй души был человек! И так
его жалко становилось иной раз! Сидит, бывало, смотрит на меня из угла, так
жалко станет его, хотелось бы приласкать, а потом и думаешь про себя:
"приласкаешь, а он опять напьется", только строгостию сколько-нибудь и
удержать можно было.
- Да-с, бывало-с дранье вихров-с, бывало-с неоднократно-с, - проревел
опять провиантский и влил в себя еще рюмку водки.
- Не только драньем вихров, но даже