и помелом было бы полезно обойтись
с иными дураками. Я не о покойнике теперь говорю! - отрезала Катерина
Ивановна провиантскому.
Красные пятна на щеках ее рдели все сильнее и сильнее, грудь ее
колыхалась. Еще минута, и она уже готова была начать историю. Многие
хихикали, многим, видимо, было это приятно. Провиантского стали
подталкивать и что-то шептать ему. Их, очевидно, хотели стравить.
- А па-а-азвольте спросить, это вы насчет чего-с, - начал
провиантский, - то есть на чей... благородный счет... вы изволили сейчас...
А впрочем, не надо! Вздор! Вдова! Вдовица! Прощаю... Пас! - и он стукнул
опять водки.
Раскольников сидел и слушал молча и с отвращением. Ел же он, только
разве из учтивости прикасаясь к кускам, которые поминутно накладывала на
его тарелку Катерина Ивановна, и то только, чтоб ее не обидеть. Он
пристально приглядывался к Соне. Но Соня становилась все тревожнее и
озабоченнее; она тоже предчувствовала, что поминки мирно не кончатся, и со
страхом следила за возраставшим раздражением Катерины Ивановны. Ей, между
прочим, было известно, что главною причиной, по которой обе приезжие дамы
так презрительно обошлись с приглашением Катерины Ивановны, была она, Соня.
Она слышала от самой Амалии Ивановны, что мать даже обиделась приглашением
и предложила вопрос: "Каким образом она могла бы посадить рядом с этой
девицей свою дочь?" Соня предчувствовала, что Катерине Ивановне как-нибудь
уже это известно, а обида ей, Соне, значила для Катерины Ивановны более,
чем обида ей лично, ее детям, ее папеньке, одним словом, была обидой
смертельною, и Соня знала, что уж Катерина Ивановна теперь не успокоится,
"пока не докажет этим шлепохвосткам, что они обе", и т. д., и т. д. Как
нарочно, кто-то переслал с другого конца стола Соне тарелку, с вылепленными
на ей, из черного хлеба, двумя сердцами, пронзенными стрелой. Катерина
Ивановна вспыхнула и тотчас же громко заметила, через стол, что
переславший, конечно, "пьяный осел". Амалия Ивановна, тоже
предчувствовавшая что-то недоброе, а вместе с тем оскорбленная до глубины
души высокомерием Катерины Ивановны, чтобы отвлечь неприятное настроение
общества в другую сторону и, кстати, уж чтоб поднять себя в общем мнении,
начала вдруг, ни с того ни с сего, рассказывать, что какой-то знакомый ее,
"Карль из аптеки", ездил ночью на извозчике и что "извозчик хотель его
убиваль и что Карль его ошень, ошень просиль, чтоб он его не убиваль, и
плакаль, и руки сложиль, и испугаль, и от страх ему сердце пронзиль".
Катерина Ивановна хоть и улыбнулась, но тотчас же заметила, что Амалии
Ивановне не следует по-русски анекдоты рассказывать. Та еще больше
обиделась и возразила, что ее "фатер аус Берлин буль ошень, ошень важны
шеловек и всё руки по карман ходиль". Смешливая Катерина Ивановна не
вытерпела и ужасно расхохоталась, так что Амалия Ивановна стала уже терять
последнее терпение и едва крепилась.
- Вот сычиха-то! - зашептала тотчас же опять Катерина Ивановна
Раскольникову, почти развеселившись, - хотела сказать: носил руки в
карманах, а вышло, что он по карманам лазил, кхи-кхи! И заметили ль вы,
Родион Романович, раз навсегда, что все эти петербургские иностранцы, то
есть, главное, немцы, которые к нам откудова-то приезжают, все глупее нас!
Ну согласитесь ну можно ли рассказывать о том, что "Карль из аптеки страхом
сердце пронзиль" и что он (сопляк!), вместо того чтобы связать извозчика,
"руки сложиль и плакаль, и ошень просиль". Ах, дурында
с иными дураками. Я не о покойнике теперь говорю! - отрезала Катерина
Ивановна провиантскому.
Красные пятна на щеках ее рдели все сильнее и сильнее, грудь ее
колыхалась. Еще минута, и она уже готова была начать историю. Многие
хихикали, многим, видимо, было это приятно. Провиантского стали
подталкивать и что-то шептать ему. Их, очевидно, хотели стравить.
- А па-а-азвольте спросить, это вы насчет чего-с, - начал
провиантский, - то есть на чей... благородный счет... вы изволили сейчас...
А впрочем, не надо! Вздор! Вдова! Вдовица! Прощаю... Пас! - и он стукнул
опять водки.
Раскольников сидел и слушал молча и с отвращением. Ел же он, только
разве из учтивости прикасаясь к кускам, которые поминутно накладывала на
его тарелку Катерина Ивановна, и то только, чтоб ее не обидеть. Он
пристально приглядывался к Соне. Но Соня становилась все тревожнее и
озабоченнее; она тоже предчувствовала, что поминки мирно не кончатся, и со
страхом следила за возраставшим раздражением Катерины Ивановны. Ей, между
прочим, было известно, что главною причиной, по которой обе приезжие дамы
так презрительно обошлись с приглашением Катерины Ивановны, была она, Соня.
Она слышала от самой Амалии Ивановны, что мать даже обиделась приглашением
и предложила вопрос: "Каким образом она могла бы посадить рядом с этой
девицей свою дочь?" Соня предчувствовала, что Катерине Ивановне как-нибудь
уже это известно, а обида ей, Соне, значила для Катерины Ивановны более,
чем обида ей лично, ее детям, ее папеньке, одним словом, была обидой
смертельною, и Соня знала, что уж Катерина Ивановна теперь не успокоится,
"пока не докажет этим шлепохвосткам, что они обе", и т. д., и т. д. Как
нарочно, кто-то переслал с другого конца стола Соне тарелку, с вылепленными
на ей, из черного хлеба, двумя сердцами, пронзенными стрелой. Катерина
Ивановна вспыхнула и тотчас же громко заметила, через стол, что
переславший, конечно, "пьяный осел". Амалия Ивановна, тоже
предчувствовавшая что-то недоброе, а вместе с тем оскорбленная до глубины
души высокомерием Катерины Ивановны, чтобы отвлечь неприятное настроение
общества в другую сторону и, кстати, уж чтоб поднять себя в общем мнении,
начала вдруг, ни с того ни с сего, рассказывать, что какой-то знакомый ее,
"Карль из аптеки", ездил ночью на извозчике и что "извозчик хотель его
убиваль и что Карль его ошень, ошень просиль, чтоб он его не убиваль, и
плакаль, и руки сложиль, и испугаль, и от страх ему сердце пронзиль".
Катерина Ивановна хоть и улыбнулась, но тотчас же заметила, что Амалии
Ивановне не следует по-русски анекдоты рассказывать. Та еще больше
обиделась и возразила, что ее "фатер аус Берлин буль ошень, ошень важны
шеловек и всё руки по карман ходиль". Смешливая Катерина Ивановна не
вытерпела и ужасно расхохоталась, так что Амалия Ивановна стала уже терять
последнее терпение и едва крепилась.
- Вот сычиха-то! - зашептала тотчас же опять Катерина Ивановна
Раскольникову, почти развеселившись, - хотела сказать: носил руки в
карманах, а вышло, что он по карманам лазил, кхи-кхи! И заметили ль вы,
Родион Романович, раз навсегда, что все эти петербургские иностранцы, то
есть, главное, немцы, которые к нам откудова-то приезжают, все глупее нас!
Ну согласитесь ну можно ли рассказывать о том, что "Карль из аптеки страхом
сердце пронзиль" и что он (сопляк!), вместо того чтобы связать извозчика,
"руки сложиль и плакаль, и ошень просиль". Ах, дурында