терина Ивановна и не в такой доле привыкла жить. Об этом
непременно предполагалось им объяснить за столом, равно как и о
губернаторстве покойного папеньки, а вместе с тем косвенно заметить, что
нечего было при встречах отворачиваться и что это было чрезвычайно глупо.
Не пришел тоже и толстый подполковник (в сущности, отставной
штабс-капитан), но оказалось, что он "без задних ног" еще со вчерашнего
утра. Одним словом, явились только: полячок, потом один плюгавенький
канцелярист без речей, в засаленном фраке, в угрях и с противным запахом;
потом еще один глухой и почти совсем слепой старичок, когда-то служивший в
каком-то почтамте и которого кто-то, с незапамятных времен и неизвестно для
чего, содержал у Амалии Ивановны. Явился тоже один пьяный отставной
поручик, в сущности провиантский чиновник, с самым неприличным и громким
хохотом и, "представьте себе", без жилета! Один какой-то сел прямо за стол,
даже не поклонившись Катерине Ивановне, и, наконец, одна личность, за
неимением платья, явилась было в халате, но уж это было до такой степени
неприлично, что стараниями Амалии Ивановны и полячка' успели-таки его
вывести. Полячок, впрочем, привел с собою еще каких-то двух других
полячков, которые вовсе никогда и не жили у Амалии Ивановны и которых никто
до сих пор в нумерах не видал. Все это чрезвычайно неприятно раздражило
Катерину Ивановну. "Для кого же после этого делались все приготовления?"
Даже детей, чтобы выгадать место, посадили не за стол, и без того занявший
всю комнату, а накрыли им в заднем углу на сундуке, причем обеих маленьких
усадили на скамейку, а Полечка, как большая, должна была за ними
присматривать, кормить их и утирать им, "как благородным детям", носики.
Одним словом, Катерина Ивановна поневоле должна была встретить всех с
удвоенною важностию и даже с высокомерием. Особенно строго оглядела она
некоторых и свысока пригласила сесть за стол. Считая почему-то, что за всех
неявившихся должна быть в ответе Амалия Ивановна, она вдруг стала
обращаться с ней до крайности небрежно, что та немедленно заметила и до
крайности была этим пикирована. Такое начало не предвещало хорошего конца.
Наконец уселись.
Раскольников вошел почти в ту самую минуту, как воротились с кладбища.
Катерина Ивановна ужасно обрадовалась ему, во-первых, потому, что он был
единственный "образованный гость" из всех гостей и, "как известно, через
два года готовился занять в здешнем университете профессорскую кафедру", а
во-вторых, потому, что он немедленно и почтительно извинился перед нею,
что, несмотря на все желание, не мог быть на похоронах. Она так на него и
накинулась, посадила его за столом подле себя по левую руку (по правую села
Амалия Ивановна) и, несмотря на беспрерывную суету и хлопоты о том, чтобы
правильно разносилось кушанье и всем доставалось, несмотря на мучительный
кашель, который поминутно прерывал и душил ее и, кажется, особенно
укоренился в эти последние два дня, беспрерывно обращалась к Раскольникову
и полушепотом спешила излить перед ним все накопившиеся в ней чувства и все
справедливое негодование свое на неудавшиеся поминки; причем негодование
сменялось часто самым веселым, самым неудержимым смехом над собравшимися
гостями, но преимущественно над самою хозяйкой.
- Во всем эта кукушка виновата. Вы понимаете, о ком я говорю: об ней,
об ней! - и Катерина Ивановна закивала ему на хозяйку. - Смотрите на нее:
вытаращила глаза, чувствует, что мы о ней говорим, да не может понять и
непременно предполагалось им объяснить за столом, равно как и о
губернаторстве покойного папеньки, а вместе с тем косвенно заметить, что
нечего было при встречах отворачиваться и что это было чрезвычайно глупо.
Не пришел тоже и толстый подполковник (в сущности, отставной
штабс-капитан), но оказалось, что он "без задних ног" еще со вчерашнего
утра. Одним словом, явились только: полячок, потом один плюгавенький
канцелярист без речей, в засаленном фраке, в угрях и с противным запахом;
потом еще один глухой и почти совсем слепой старичок, когда-то служивший в
каком-то почтамте и которого кто-то, с незапамятных времен и неизвестно для
чего, содержал у Амалии Ивановны. Явился тоже один пьяный отставной
поручик, в сущности провиантский чиновник, с самым неприличным и громким
хохотом и, "представьте себе", без жилета! Один какой-то сел прямо за стол,
даже не поклонившись Катерине Ивановне, и, наконец, одна личность, за
неимением платья, явилась было в халате, но уж это было до такой степени
неприлично, что стараниями Амалии Ивановны и полячка' успели-таки его
вывести. Полячок, впрочем, привел с собою еще каких-то двух других
полячков, которые вовсе никогда и не жили у Амалии Ивановны и которых никто
до сих пор в нумерах не видал. Все это чрезвычайно неприятно раздражило
Катерину Ивановну. "Для кого же после этого делались все приготовления?"
Даже детей, чтобы выгадать место, посадили не за стол, и без того занявший
всю комнату, а накрыли им в заднем углу на сундуке, причем обеих маленьких
усадили на скамейку, а Полечка, как большая, должна была за ними
присматривать, кормить их и утирать им, "как благородным детям", носики.
Одним словом, Катерина Ивановна поневоле должна была встретить всех с
удвоенною важностию и даже с высокомерием. Особенно строго оглядела она
некоторых и свысока пригласила сесть за стол. Считая почему-то, что за всех
неявившихся должна быть в ответе Амалия Ивановна, она вдруг стала
обращаться с ней до крайности небрежно, что та немедленно заметила и до
крайности была этим пикирована. Такое начало не предвещало хорошего конца.
Наконец уселись.
Раскольников вошел почти в ту самую минуту, как воротились с кладбища.
Катерина Ивановна ужасно обрадовалась ему, во-первых, потому, что он был
единственный "образованный гость" из всех гостей и, "как известно, через
два года готовился занять в здешнем университете профессорскую кафедру", а
во-вторых, потому, что он немедленно и почтительно извинился перед нею,
что, несмотря на все желание, не мог быть на похоронах. Она так на него и
накинулась, посадила его за столом подле себя по левую руку (по правую села
Амалия Ивановна) и, несмотря на беспрерывную суету и хлопоты о том, чтобы
правильно разносилось кушанье и всем доставалось, несмотря на мучительный
кашель, который поминутно прерывал и душил ее и, кажется, особенно
укоренился в эти последние два дня, беспрерывно обращалась к Раскольникову
и полушепотом спешила излить перед ним все накопившиеся в ней чувства и все
справедливое негодование свое на неудавшиеся поминки; причем негодование
сменялось часто самым веселым, самым неудержимым смехом над собравшимися
гостями, но преимущественно над самою хозяйкой.
- Во всем эта кукушка виновата. Вы понимаете, о ком я говорю: об ней,
об ней! - и Катерина Ивановна закивала ему на хозяйку. - Смотрите на нее:
вытаращила глаза, чувствует, что мы о ней говорим, да не может понять и