е это,
конечно, было сборное, разнофасонное и разнокалиберное, от разных жильцов,
но все было к известному часу на своем месте, и Амалия Ивановна, чувствуя,
что отлично исполнила дело, встретила возвратившихся даже с некоторою
гордостию, вся разодетая, в чепце с новыми траурными лентами и в черном
платье. Эта гордость, хотя и заслуженная, не понравилась почему-то Катерине
Ивановне: "в самом деле, точно без Амалии Ивановны и стола бы не сумели
накрыть!" Не понравился ей тоже и чепец с новыми лентами: "уж не гордится
ли, чего доброго, эта глупая немка тем, что она хозяйка и из милости
согласилась помочь бедным жильцам? Из милости! Прошу покорно! У папеньки
Катерины Ивановны, который был полковник и чуть-чуть не губернатор, стол
накрывался иной раз на сорок персон, так что какую-нибудь Амалию Ивановну,
или лучше сказать Людвиговну, туда и на кухню бы не пустили..." Впрочем,
Катерина Ивановна положила до времени не высказывать своих чувств, хотя и
решила в своем сердце, что Амалию Ивановну непременно надо будет сегодня же
осадить и напомнить ей ее настоящее место, а то она бог знает что об себе
замечтает, покамест же обошлась с ней только холодно. Другая неприятность
тоже отчасти способствовала раздражению Катерины Ивановны: на похоронах из
жильцов, званых на похороны, кроме полячка', который успел-таки забежать и
на кладбище, никто почти не был; к поминкам же, то есть к закуске, явились
из них всё самые незначительные и бедные, многие из них не в своем даже
виде, так, дрянь какая-то. Которые же из постарше и посолиднее, те все, как
нарочно, будто сговорившись, манкировали. Петр Петрович Лужин, например,
самый, можно сказать, солиднейший из всех жильцов, не явился, а между тем
еще вчера же вечером Катерина Ивановна уже успела наговорить всем на свете,
то есть Амалии Ивановне, Полечке, Соне и полячку', что это благороднейший,
великодушнейший человек,с огромнейшими связями и с состоянием, бывший друг
ее первого мужа, принятый в доме ее отца и который обещал употребить все
средства, чтобы выхлопотать ей значительный пенсион. Заметим здесь, что
если Катерина Ивановна и хвалилась чьими-нибудь связями и состоянием, то
это без всякого интереса, безо всякого личного расчета, совершенно
бескорыстно, так сказать, от полноты сердца, из одного только удовольствия
восхвалить и придать еще более цены хвалимому. За Лужиным, и, вероятно,
"беря с него пример", не явился и "этот скверный мерзавец Лебезятников".
"Уж этот-то что об себе думает? Его только из милости пригласили, и то
потому, что он с Петром Петровичем в одной комнате стоит и знакомый его,
так неловко было не пригласить". Не явилась тоже и одна тонная дама с своею
"перезрелою девой", дочерью, которые хотя и проживали всего только недели с
две в нумерах у Амалии Ивановны, но несколько уж раз жаловались на шум и
крик, подымавшийся из комнаты Мармеладовых, особенно когда покойник
возвращался пьяный домой, о чем, конечно, стало уже известно Катерине
Ивановне через Амалию же Ивановну, когда та, бранясь с Катериной Ивановной
и грозясь прогнать всю семью, кричала во все горло, что они беспокоят
"благородных жильцов, которых ноги не сто'ят". Катерина Ивановна нарочно
положила теперь пригласить эту даму и ее дочь, которых "ноги она будто бы
не стоила", тем более что до сих пор, при случайных встречах, то
высокомерно отвертывалась, - так вот чтобы знала же она, что здесь
"благороднее мыслят и чувствуют, и приглашают, не помня зла", и чтобы
видели они, что Ка
конечно, было сборное, разнофасонное и разнокалиберное, от разных жильцов,
но все было к известному часу на своем месте, и Амалия Ивановна, чувствуя,
что отлично исполнила дело, встретила возвратившихся даже с некоторою
гордостию, вся разодетая, в чепце с новыми траурными лентами и в черном
платье. Эта гордость, хотя и заслуженная, не понравилась почему-то Катерине
Ивановне: "в самом деле, точно без Амалии Ивановны и стола бы не сумели
накрыть!" Не понравился ей тоже и чепец с новыми лентами: "уж не гордится
ли, чего доброго, эта глупая немка тем, что она хозяйка и из милости
согласилась помочь бедным жильцам? Из милости! Прошу покорно! У папеньки
Катерины Ивановны, который был полковник и чуть-чуть не губернатор, стол
накрывался иной раз на сорок персон, так что какую-нибудь Амалию Ивановну,
или лучше сказать Людвиговну, туда и на кухню бы не пустили..." Впрочем,
Катерина Ивановна положила до времени не высказывать своих чувств, хотя и
решила в своем сердце, что Амалию Ивановну непременно надо будет сегодня же
осадить и напомнить ей ее настоящее место, а то она бог знает что об себе
замечтает, покамест же обошлась с ней только холодно. Другая неприятность
тоже отчасти способствовала раздражению Катерины Ивановны: на похоронах из
жильцов, званых на похороны, кроме полячка', который успел-таки забежать и
на кладбище, никто почти не был; к поминкам же, то есть к закуске, явились
из них всё самые незначительные и бедные, многие из них не в своем даже
виде, так, дрянь какая-то. Которые же из постарше и посолиднее, те все, как
нарочно, будто сговорившись, манкировали. Петр Петрович Лужин, например,
самый, можно сказать, солиднейший из всех жильцов, не явился, а между тем
еще вчера же вечером Катерина Ивановна уже успела наговорить всем на свете,
то есть Амалии Ивановне, Полечке, Соне и полячку', что это благороднейший,
великодушнейший человек,с огромнейшими связями и с состоянием, бывший друг
ее первого мужа, принятый в доме ее отца и который обещал употребить все
средства, чтобы выхлопотать ей значительный пенсион. Заметим здесь, что
если Катерина Ивановна и хвалилась чьими-нибудь связями и состоянием, то
это без всякого интереса, безо всякого личного расчета, совершенно
бескорыстно, так сказать, от полноты сердца, из одного только удовольствия
восхвалить и придать еще более цены хвалимому. За Лужиным, и, вероятно,
"беря с него пример", не явился и "этот скверный мерзавец Лебезятников".
"Уж этот-то что об себе думает? Его только из милости пригласили, и то
потому, что он с Петром Петровичем в одной комнате стоит и знакомый его,
так неловко было не пригласить". Не явилась тоже и одна тонная дама с своею
"перезрелою девой", дочерью, которые хотя и проживали всего только недели с
две в нумерах у Амалии Ивановны, но несколько уж раз жаловались на шум и
крик, подымавшийся из комнаты Мармеладовых, особенно когда покойник
возвращался пьяный домой, о чем, конечно, стало уже известно Катерине
Ивановне через Амалию же Ивановну, когда та, бранясь с Катериной Ивановной
и грозясь прогнать всю семью, кричала во все горло, что они беспокоят
"благородных жильцов, которых ноги не сто'ят". Катерина Ивановна нарочно
положила теперь пригласить эту даму и ее дочь, которых "ноги она будто бы
не стоила", тем более что до сих пор, при случайных встречах, то
высокомерно отвертывалась, - так вот чтобы знала же она, что здесь
"благороднее мыслят и чувствуют, и приглашают, не помня зла", и чтобы
видели они, что Ка