тожного обстоятельства. Стало быть, кроме найма
квартиры и разговоров о крови, этот человек ничего не может рассказать.
Стало быть, и у Порфирия тоже нет ничего, кроме этого бреда, никаких
фактов, кроме психологии, которая о двух концах, ничего положительного.
Стало быть, если не явится никаких больше фактов (а они не должны уже более
явиться, не должны!), то... то что же могут с ним сделать? Чем же могут его
обличить окончательно, хоть и арестуют? И, стало быть, Порфирий только
теперь, только сейчас узнал о квартире, а до сих пор и не знал.
- Это вы сказали сегодня Порфирию... о том, что я приходил? - вскричал
он, пораженный внезапною идеей.
- Какому Порфирию?
- Приставу следственных дел.
- Я сказал. Дворники не пошли тогда, я и пошел.
- Сегодня?
- Перед вами за минуточку был. И все слышал, все, как он вас истязал.
- Где? Что? Когда?
- Да тут же, у него за перегородкой, все время просидел.
- Как? Так это вы-то были сюрприз? Да как же это могло случиться?
Помилуйте!
- Видемши я, - начал мещанин, - что дворники с моих слов идти не
хотят, потому, говорят, уже поздно, а пожалуй, еще осерчает, что тем часом
не пришли, стало мне обидно, и сна решился, и стал узнавать. А разузнамши
вчера, сегодня пошел. Впервой пришел - его не было. Часом помедля пришел -
не приняли, в третий пришел - допустили. Стал я ему докладывать все, как
было, и стал он по комнате сигать и себя в грудь кулаком бил: "Что вы,
говорит, со мной, разбойники, делаете? Знал бы я этакое дело, я б его с
конвоем потребовал!" Потом выбежал, какого-то позвал и стал с ним в углу
говорить, а потом опять ко мне - и стал спрашивать и ругать. И много
попрекал; а донес я ему обо всем и говорил, что с моих вчерашних слов
ничего вы не посмели мне отвечать и что вы меня не признали. И стал он тут
опять бегать, и все бил себя в грудь, и серчал, и бегал, а как об вас
доложили, - ну, говорит, полезай за перегородку, сиди пока, не шевелись,
что бы ты ни услышал, и стул мне туда сам принес и меня запер; может,
говорит, я тебя и спрошу. А как привели Николая, тут он меня, после вас, и
вывел: я тебя еще, говорит, потребую и еще спрашивать буду...
- А Николая при тебе спрашивал?
- Как вас вывел, и меня тотчас вывел, а Николая допрашивать начал.
Мещанин остановился и вдруг опять положил поклон, коснувшись перстом
пола.
- За оговор и за злобу мою простите.
- Бог простит, - ответил Раскольников, и как только произнес это,
мещанин поклонился ему, но уже не земно, а в пояс, медленно повернулся и
вышел из комнаты. "Все о двух концах, теперь все о двух концах", - твердил
Раскольников и более чем когда-нибудь бодро вышел из комнаты.
"Теперь мы еще поборемся", - с злобною усмешкой проговорил он, сходя в
лестницы. Злоба же относилась к нему самому: он с презрением и стыдом
вспоминал о своем "малодушии".
ЧАСТЬ ПЯТАЯ
I
Утро, последовавшее за роковым для Петра Петровича объяснением с
Дунечкой и с Пульхерией Александровной, принесло свое отрезвляющее действие
и на Петра Петровича. Он, к величайшей своей неприятности, принужден был
мало-помалу принять за факт, совершившийся и невозвратимый, то, что вчера
еще казалось ему происшествием почти фантастическим и хотя и сбывшимся, но
все-таки как будто еще невозможным. Черный змей ужаленного самолюбия всю
ночь сосал его сердце
квартиры и разговоров о крови, этот человек ничего не может рассказать.
Стало быть, и у Порфирия тоже нет ничего, кроме этого бреда, никаких
фактов, кроме психологии, которая о двух концах, ничего положительного.
Стало быть, если не явится никаких больше фактов (а они не должны уже более
явиться, не должны!), то... то что же могут с ним сделать? Чем же могут его
обличить окончательно, хоть и арестуют? И, стало быть, Порфирий только
теперь, только сейчас узнал о квартире, а до сих пор и не знал.
- Это вы сказали сегодня Порфирию... о том, что я приходил? - вскричал
он, пораженный внезапною идеей.
- Какому Порфирию?
- Приставу следственных дел.
- Я сказал. Дворники не пошли тогда, я и пошел.
- Сегодня?
- Перед вами за минуточку был. И все слышал, все, как он вас истязал.
- Где? Что? Когда?
- Да тут же, у него за перегородкой, все время просидел.
- Как? Так это вы-то были сюрприз? Да как же это могло случиться?
Помилуйте!
- Видемши я, - начал мещанин, - что дворники с моих слов идти не
хотят, потому, говорят, уже поздно, а пожалуй, еще осерчает, что тем часом
не пришли, стало мне обидно, и сна решился, и стал узнавать. А разузнамши
вчера, сегодня пошел. Впервой пришел - его не было. Часом помедля пришел -
не приняли, в третий пришел - допустили. Стал я ему докладывать все, как
было, и стал он по комнате сигать и себя в грудь кулаком бил: "Что вы,
говорит, со мной, разбойники, делаете? Знал бы я этакое дело, я б его с
конвоем потребовал!" Потом выбежал, какого-то позвал и стал с ним в углу
говорить, а потом опять ко мне - и стал спрашивать и ругать. И много
попрекал; а донес я ему обо всем и говорил, что с моих вчерашних слов
ничего вы не посмели мне отвечать и что вы меня не признали. И стал он тут
опять бегать, и все бил себя в грудь, и серчал, и бегал, а как об вас
доложили, - ну, говорит, полезай за перегородку, сиди пока, не шевелись,
что бы ты ни услышал, и стул мне туда сам принес и меня запер; может,
говорит, я тебя и спрошу. А как привели Николая, тут он меня, после вас, и
вывел: я тебя еще, говорит, потребую и еще спрашивать буду...
- А Николая при тебе спрашивал?
- Как вас вывел, и меня тотчас вывел, а Николая допрашивать начал.
Мещанин остановился и вдруг опять положил поклон, коснувшись перстом
пола.
- За оговор и за злобу мою простите.
- Бог простит, - ответил Раскольников, и как только произнес это,
мещанин поклонился ему, но уже не земно, а в пояс, медленно повернулся и
вышел из комнаты. "Все о двух концах, теперь все о двух концах", - твердил
Раскольников и более чем когда-нибудь бодро вышел из комнаты.
"Теперь мы еще поборемся", - с злобною усмешкой проговорил он, сходя в
лестницы. Злоба же относилась к нему самому: он с презрением и стыдом
вспоминал о своем "малодушии".
ЧАСТЬ ПЯТАЯ
I
Утро, последовавшее за роковым для Петра Петровича объяснением с
Дунечкой и с Пульхерией Александровной, принесло свое отрезвляющее действие
и на Петра Петровича. Он, к величайшей своей неприятности, принужден был
мало-помалу принять за факт, совершившийся и невозвратимый, то, что вчера
еще казалось ему происшествием почти фантастическим и хотя и сбывшимся, но
все-таки как будто еще невозможным. Черный змей ужаленного самолюбия всю
ночь сосал его сердце