су, а не хошь ли вместо колбасы-то
щей? Хорошие щи, вчерашние. Еще вчера тебе отставила, да ты пришел поздно.
Хорошие щи.
Когда щи были принесены и он принялся за них, Настасья уселась подле
него на софе и стала болтать. Она была из деревенских баб и очень болтливая
баба.
- Прасковья-то Павловна в полицу на тебя хочет жалиться, - сказала
она.
Он крепко поморщился.
- В полицию? Что ей надо?
- Денег не платишь и с фатеры не сходишь. Известно, что надо.
- Э, черта еще не доставало - бормотал он, скрыпя зубами, - нет, это
мне теперь... некстати... Дура она, - прибавил он громко. - Я сегодня к ней
зайду, поговорю.
- Дура-то она дура, такая же, как и я, а ты что, умник, лежишь как
мешок, ничего от тебя не видать? Прежде, говоришь, детей учить ходил, а
теперь пошто ничего не делаешь?
- Я делаю... - нехотя и сурово проговорил Раскольников.
- Что делаешь?
- Работу...
- Каку работу?
- Думаю, - серьезно отвечал он помолчав.
Настасья так и покатилась со смеху. Она была из смешливых и, когда
рассмешат, смеялась неслышно, колыхаясь и трясясь всем телом, до тех пор,
что самой тошно уж становилось.
- Денег-то много, что ль, надумал? - смогла она наконец выговорить.
- Без сапог нельзя детей учить. Да и наплевать.
- А ты в колодезь не плюй.
- За детей медью платят. Что на копейки сделаешь? - продолжал он с
неохотой, как бы отвечая собственным мыслям.
- А тебе бы сразу весь капитал?
Он странно посмотрел на нее.
- Да, весь капитал, - твердо отвечал он помолчав.
- Ну, ты помаленьку, а то испужаешь; страшно уж очинна. За сайкой-то
ходить али нет?
- Как хочешь.
- Да, забыла! К тебе ведь письмо вчера без тебя пришло.
- Письмо! ко мне! от кого?
- От кого, не знаю. Три копейки почтальону своих отдала. Отдашь, что
ли?
- Так неси же, ради бога, неси! - закричал весь в волнении
Раскольников, - господи!
Через минуту явилось письмо. Так и есть: от матери, из Р-й губернии.
Он даже побледнел, принимая его. Давно уже не получал он писем; но теперь и
еще что-то другое вдруг сжало ему сердце.
- Настасья, уйди, ради бога; вот твои три копейки, только, ради бога,
скорей уйди!
Письмо дрожало в руках его; он не хотел распечатывать при ней: ему
хотелось остаться наедине с этим письмом. Когда Настасья вышла, он быстро
поднес его к губам и поцеловал; потом долго еще вглядывался в почерк
адреса, в знакомый и милый ему мелкий и косенький почерк его матери,
учившей его когда-то читать и писать. Он медлил; он даже как будто боялся
чего-то. Наконец распечатал: письмо было большое, плотное, в два лота; два
большие почтовые листа были мелко-намелко исписаны.
"Милый мой Родя, - писала мать, - вот уже два месяца с лишком как я не
беседовала с тобой письменно, от чего сама страдала и даже иную ночь не
спала, думая. Но, наверно, ты не обвинишь меня в этом невольном моем
молчании. Ты знаешь, как я люблю тебя; ты один у нас, у меня и у Дуни, ты
наше все, вся надежда, упование наше. Что было со мною, когда я узнала, что
ты уже несколько месяцев оставил университет, за неимением чем содержать
себя, и что уроки и прочие средства твои прекратились! Чем могла я с моими
ста двадцатью рублями в год пенсиона помочь тебе? Пятнадцать рублей,
которые я послала тебе четыре месяца назад, я занимала, как ты и сам
знаешь, в счет этого же
щей? Хорошие щи, вчерашние. Еще вчера тебе отставила, да ты пришел поздно.
Хорошие щи.
Когда щи были принесены и он принялся за них, Настасья уселась подле
него на софе и стала болтать. Она была из деревенских баб и очень болтливая
баба.
- Прасковья-то Павловна в полицу на тебя хочет жалиться, - сказала
она.
Он крепко поморщился.
- В полицию? Что ей надо?
- Денег не платишь и с фатеры не сходишь. Известно, что надо.
- Э, черта еще не доставало - бормотал он, скрыпя зубами, - нет, это
мне теперь... некстати... Дура она, - прибавил он громко. - Я сегодня к ней
зайду, поговорю.
- Дура-то она дура, такая же, как и я, а ты что, умник, лежишь как
мешок, ничего от тебя не видать? Прежде, говоришь, детей учить ходил, а
теперь пошто ничего не делаешь?
- Я делаю... - нехотя и сурово проговорил Раскольников.
- Что делаешь?
- Работу...
- Каку работу?
- Думаю, - серьезно отвечал он помолчав.
Настасья так и покатилась со смеху. Она была из смешливых и, когда
рассмешат, смеялась неслышно, колыхаясь и трясясь всем телом, до тех пор,
что самой тошно уж становилось.
- Денег-то много, что ль, надумал? - смогла она наконец выговорить.
- Без сапог нельзя детей учить. Да и наплевать.
- А ты в колодезь не плюй.
- За детей медью платят. Что на копейки сделаешь? - продолжал он с
неохотой, как бы отвечая собственным мыслям.
- А тебе бы сразу весь капитал?
Он странно посмотрел на нее.
- Да, весь капитал, - твердо отвечал он помолчав.
- Ну, ты помаленьку, а то испужаешь; страшно уж очинна. За сайкой-то
ходить али нет?
- Как хочешь.
- Да, забыла! К тебе ведь письмо вчера без тебя пришло.
- Письмо! ко мне! от кого?
- От кого, не знаю. Три копейки почтальону своих отдала. Отдашь, что
ли?
- Так неси же, ради бога, неси! - закричал весь в волнении
Раскольников, - господи!
Через минуту явилось письмо. Так и есть: от матери, из Р-й губернии.
Он даже побледнел, принимая его. Давно уже не получал он писем; но теперь и
еще что-то другое вдруг сжало ему сердце.
- Настасья, уйди, ради бога; вот твои три копейки, только, ради бога,
скорей уйди!
Письмо дрожало в руках его; он не хотел распечатывать при ней: ему
хотелось остаться наедине с этим письмом. Когда Настасья вышла, он быстро
поднес его к губам и поцеловал; потом долго еще вглядывался в почерк
адреса, в знакомый и милый ему мелкий и косенький почерк его матери,
учившей его когда-то читать и писать. Он медлил; он даже как будто боялся
чего-то. Наконец распечатал: письмо было большое, плотное, в два лота; два
большие почтовые листа были мелко-намелко исписаны.
"Милый мой Родя, - писала мать, - вот уже два месяца с лишком как я не
беседовала с тобой письменно, от чего сама страдала и даже иную ночь не
спала, думая. Но, наверно, ты не обвинишь меня в этом невольном моем
молчании. Ты знаешь, как я люблю тебя; ты один у нас, у меня и у Дуни, ты
наше все, вся надежда, упование наше. Что было со мною, когда я узнала, что
ты уже несколько месяцев оставил университет, за неимением чем содержать
себя, и что уроки и прочие средства твои прекратились! Чем могла я с моими
ста двадцатью рублями в год пенсиона помочь тебе? Пятнадцать рублей,
которые я послала тебе четыре месяца назад, я занимала, как ты и сам
знаешь, в счет этого же