аться из этого ужасного дома. Конечно, ты знаешь Дуню,
знаешь, как она умна и с каким твердым характером. Дунечка многое может
сносить и даже в самых крайних случаях найти в себе столько великодушия,
чтобы не потерять своей твердости. Она даже мне не написала обо всем, чтобы
не расстроить меня, а мы часто пересылались вестями. Развязка же наступила
неожиданная. Марфа Петровна нечаянно подслушала своего мужа, умолявшего
Дунечку в саду, и, поняв все превратно, во всем ее же и обвинила, думая,
что она-то всему и причиной. Произошло у них тут же в саду ужасная сцена:
Марфа Петровна даже ударила Дуню, не хотела ничего слушать, а сама целый
час кричала и, наконец, приказала тотчас же отвезти Дуню ко мне в город, на
простой крестьянской телеге, в которую сбросили все ее вещи, белье, платья,
все как случилось, неувязанное и неуложенное. А тут поднялся проливной
дождь, и Дуня, оскорбленная и опозоренная, должна была проехать с мужиком
целых семнадцать верст в непокрытой телеге. Подумай теперь, что могла я
тебе написать в письме, в ответ на твое, полученное мною два месяца назад,
и о чем писать? Сама я была в отчаянии; правду написать тебе не смела,
потому что ты очень бы был несчастлив, огорчен и возмущен, да и что мог бы
ты сделать? Пожалуй, еще себя погубить, да и Дунечка запрещала; а наполнять
письмо пустяками и о чем-нибудь, тогда как в душе такое горе, я не могла.
Целый месяц у нас по всему городу ходили сплетни об этой истории, и до того
уж дошло, что нам даже в церковь нельзя было ходить с Дуней от
презрительных взглядов и шептаний, и даже вслух при нас были разговоры.
Все-то знакомые от нас отстранились, все перестали даже кланяться, и я
наверно узнала, что купеческие приказчики и некоторые канцеляристы хотели
нанести нам низкое оскорбление, вымазав дегтем ворота нашего дома, так что
хозяева стали требовать, чтобы мы с квартиры съехали. Всему этому причиной
была Марфа Петровна, которая успела обвинить и загрязнить Дуню во всех
домах. Она у нас со всеми знакома и в этот месяц поминутно приезжала в
город, и так как она немного болтлива и любит рассказывать про свои
семейные дела и, особенно, жаловаться на своего мужа всем и каждому, что
очень нехорошо, то и разнесла всю историю, в короткое время, не только в
городе, но и по уезду. Я заболела, Дунечка же была тверже меня, и если бы
ты видел, как она все переносила и меня же утешала и ободряла! Она ангел!
Но, по милосердию божию, наши муки были сокращены: господин Свидригайлов
одумался и раскаялся и, вероятно пожалев Дуню, представил Марфе Петровне
полные и очевидные доказательства всей Дунечкиной невинности, а именно:
письмо, которое Дуня еще до тех пор, когда Марфа Петровна застала их в
саду, принуждена была написать и передать ему, чтоб отклонить личные
объяснения и тайные свидания, на которых он настаивал, и которое, по
отъезде Дунечки, осталось в руках господина Свидригайлова. В этом письме
она самым пылким образом и с полным негодованием укоряла его именно за
неблагородство поведения его относительно Марфы Петровны, поставляла ему на
вид, что он отец и семьянин и что, наконец, как гнусно с его стороны мучить
и делать несчастною и без того уже несчастную и беззащитную девушку. Одним
словом, милый Родя, письмо это так благородно и трогательно написано, что я
рыдала, читая его, и до сих пор не могу читать его без слез. Кроме того, в
оправдание Дуни, явились, наконец, и свидетельства слуг, которые видели и
знали гораздо больше, чем предполагал
знаешь, как она умна и с каким твердым характером. Дунечка многое может
сносить и даже в самых крайних случаях найти в себе столько великодушия,
чтобы не потерять своей твердости. Она даже мне не написала обо всем, чтобы
не расстроить меня, а мы часто пересылались вестями. Развязка же наступила
неожиданная. Марфа Петровна нечаянно подслушала своего мужа, умолявшего
Дунечку в саду, и, поняв все превратно, во всем ее же и обвинила, думая,
что она-то всему и причиной. Произошло у них тут же в саду ужасная сцена:
Марфа Петровна даже ударила Дуню, не хотела ничего слушать, а сама целый
час кричала и, наконец, приказала тотчас же отвезти Дуню ко мне в город, на
простой крестьянской телеге, в которую сбросили все ее вещи, белье, платья,
все как случилось, неувязанное и неуложенное. А тут поднялся проливной
дождь, и Дуня, оскорбленная и опозоренная, должна была проехать с мужиком
целых семнадцать верст в непокрытой телеге. Подумай теперь, что могла я
тебе написать в письме, в ответ на твое, полученное мною два месяца назад,
и о чем писать? Сама я была в отчаянии; правду написать тебе не смела,
потому что ты очень бы был несчастлив, огорчен и возмущен, да и что мог бы
ты сделать? Пожалуй, еще себя погубить, да и Дунечка запрещала; а наполнять
письмо пустяками и о чем-нибудь, тогда как в душе такое горе, я не могла.
Целый месяц у нас по всему городу ходили сплетни об этой истории, и до того
уж дошло, что нам даже в церковь нельзя было ходить с Дуней от
презрительных взглядов и шептаний, и даже вслух при нас были разговоры.
Все-то знакомые от нас отстранились, все перестали даже кланяться, и я
наверно узнала, что купеческие приказчики и некоторые канцеляристы хотели
нанести нам низкое оскорбление, вымазав дегтем ворота нашего дома, так что
хозяева стали требовать, чтобы мы с квартиры съехали. Всему этому причиной
была Марфа Петровна, которая успела обвинить и загрязнить Дуню во всех
домах. Она у нас со всеми знакома и в этот месяц поминутно приезжала в
город, и так как она немного болтлива и любит рассказывать про свои
семейные дела и, особенно, жаловаться на своего мужа всем и каждому, что
очень нехорошо, то и разнесла всю историю, в короткое время, не только в
городе, но и по уезду. Я заболела, Дунечка же была тверже меня, и если бы
ты видел, как она все переносила и меня же утешала и ободряла! Она ангел!
Но, по милосердию божию, наши муки были сокращены: господин Свидригайлов
одумался и раскаялся и, вероятно пожалев Дуню, представил Марфе Петровне
полные и очевидные доказательства всей Дунечкиной невинности, а именно:
письмо, которое Дуня еще до тех пор, когда Марфа Петровна застала их в
саду, принуждена была написать и передать ему, чтоб отклонить личные
объяснения и тайные свидания, на которых он настаивал, и которое, по
отъезде Дунечки, осталось в руках господина Свидригайлова. В этом письме
она самым пылким образом и с полным негодованием укоряла его именно за
неблагородство поведения его относительно Марфы Петровны, поставляла ему на
вид, что он отец и семьянин и что, наконец, как гнусно с его стороны мучить
и делать несчастною и без того уже несчастную и беззащитную девушку. Одним
словом, милый Родя, письмо это так благородно и трогательно написано, что я
рыдала, читая его, и до сих пор не могу читать его без слез. Кроме того, в
оправдание Дуни, явились, наконец, и свидетельства слуг, которые видели и
знали гораздо больше, чем предполагал