соперника. Знатоки и дилетанты, которые знали несчастного су-
масброда, любили заговорить при нем о каком-нибудь известном, талантли-
вом скрипаче, чтоб заставить его говорить в свою очередь. Они любили его
злость, его едкие замечания, любили дельные и умные вещи, которые он го-
ворил, критикуя игру своих мнимых соперников. Часто не понимали его, но
зато были уверены, что никто в свете не умеет так ловко и в такой бойкой
карикатуре изобразить современные музыкальные знаменитости. Даже эти са-
мые артисты, над которыми он так насмехался, немного боялись его, потому
что знали его едкость, сознавались в дельности нападок его и в справед-
ливости его суждения в том случае, когда нужно было хулить. Его как-то
привыкли видеть в коридорах театра и за кулисами. Служители пропускали
его беспрепятственно, как необходимое лицо, и он сделался каким-то до-
машним Ферситом. Такое житье продолжалось года два или три; но наконец
он наскучил всем даже и в этой последней роли. Последовало формальное
изгнание, и, в последние два года своей жизни, отчим как будто в воду
канул и его уже нигде не видали. Впрочем, Б. встретил его два раза, но в
таком жалком виде, что сострадание еще раз взяло в нем верх над отвраще-
нием. Он позвал его, но отчим обиделся, сделал вид, будто ничего не слы-
хал, нахлобучил на глаза свою старую исковерканную шляпу и прошел мимо.
Наконец, в какой-то большой праздник Б. доложили поутру, что пришел его
поздравить прежний товарищ его, Ефимов. Б. вышел к нему. Ефимов стоял
хмельной, начал кланяться чрезвычайно низко, чуть не в ноги, что-то ше-
велил губами и упорно не хотел идти в комнаты. Смысл его поступка был
тот, что где, дескать, нам, бесталанным людям, водиться с такою знатью,
как вы; что для нас, маленьких людей, довольно и лакейского места, чтоб
с праздником поздравить: поклонимся и уйдем отсюда. Одним словом, все
было сально, глупо и отвратительно гадко. С этих пор Б. очень долго не
видал его, ровно до самой катастрофы, которою разрешилась вся эта пе-
чальная, болезненная и чадная жизнь. Она разрешилась страшным образом.
Эта катастрофа тесно связана не только с первыми впечатлениями моего
детства, но даже и со всею моею жизнью. Вот каким образом случилась
она... Но прежде я должна объяснить, что такое было мое детство и что
такое был для меня этот человек, который так мучительно отразился в пер-
вых моих впечатлениях и который был причиною смерти моей бедной матушки.
II
Я начала себя помнить очень поздно, только с девятого года. Не знаю,
каким образом все, что было со мною до этого возраста, не оставило во
мне никакого ясного впечатления, о котором бы я могла теперь вспомнить.
Но с половины девятого года я помню все отчетливо, день за днем, непре-
рывно, как будто все, что ни было потом, случилось не далее как вчера.
Правда, я могу как будто во сне припомнить что-то и раньше: всегда за-
тепленную лампаду в темном углу, у старинного образа; потом как меня од-
нажды сшибла на улице лошадь, отчего, как мне после рассказывали, я про-
лежала больная три месяца; еще как во время этой болезни, ночью, просну-
лась я подле матушки, с которою лежала вместе, как я вдруг испугалась
моих болезненных сновидений, ночной тишины и скребшихся в углу мышей и
дрожала от страха всю ночь, забиваясь под одеяло, но не смея будить ма-
тушку, из чего и заключаю, что ее я боялась больше всякого страха. Но с
той минуты, когда я в
масброда, любили заговорить при нем о каком-нибудь известном, талантли-
вом скрипаче, чтоб заставить его говорить в свою очередь. Они любили его
злость, его едкие замечания, любили дельные и умные вещи, которые он го-
ворил, критикуя игру своих мнимых соперников. Часто не понимали его, но
зато были уверены, что никто в свете не умеет так ловко и в такой бойкой
карикатуре изобразить современные музыкальные знаменитости. Даже эти са-
мые артисты, над которыми он так насмехался, немного боялись его, потому
что знали его едкость, сознавались в дельности нападок его и в справед-
ливости его суждения в том случае, когда нужно было хулить. Его как-то
привыкли видеть в коридорах театра и за кулисами. Служители пропускали
его беспрепятственно, как необходимое лицо, и он сделался каким-то до-
машним Ферситом. Такое житье продолжалось года два или три; но наконец
он наскучил всем даже и в этой последней роли. Последовало формальное
изгнание, и, в последние два года своей жизни, отчим как будто в воду
канул и его уже нигде не видали. Впрочем, Б. встретил его два раза, но в
таком жалком виде, что сострадание еще раз взяло в нем верх над отвраще-
нием. Он позвал его, но отчим обиделся, сделал вид, будто ничего не слы-
хал, нахлобучил на глаза свою старую исковерканную шляпу и прошел мимо.
Наконец, в какой-то большой праздник Б. доложили поутру, что пришел его
поздравить прежний товарищ его, Ефимов. Б. вышел к нему. Ефимов стоял
хмельной, начал кланяться чрезвычайно низко, чуть не в ноги, что-то ше-
велил губами и упорно не хотел идти в комнаты. Смысл его поступка был
тот, что где, дескать, нам, бесталанным людям, водиться с такою знатью,
как вы; что для нас, маленьких людей, довольно и лакейского места, чтоб
с праздником поздравить: поклонимся и уйдем отсюда. Одним словом, все
было сально, глупо и отвратительно гадко. С этих пор Б. очень долго не
видал его, ровно до самой катастрофы, которою разрешилась вся эта пе-
чальная, болезненная и чадная жизнь. Она разрешилась страшным образом.
Эта катастрофа тесно связана не только с первыми впечатлениями моего
детства, но даже и со всею моею жизнью. Вот каким образом случилась
она... Но прежде я должна объяснить, что такое было мое детство и что
такое был для меня этот человек, который так мучительно отразился в пер-
вых моих впечатлениях и который был причиною смерти моей бедной матушки.
II
Я начала себя помнить очень поздно, только с девятого года. Не знаю,
каким образом все, что было со мною до этого возраста, не оставило во
мне никакого ясного впечатления, о котором бы я могла теперь вспомнить.
Но с половины девятого года я помню все отчетливо, день за днем, непре-
рывно, как будто все, что ни было потом, случилось не далее как вчера.
Правда, я могу как будто во сне припомнить что-то и раньше: всегда за-
тепленную лампаду в темном углу, у старинного образа; потом как меня од-
нажды сшибла на улице лошадь, отчего, как мне после рассказывали, я про-
лежала больная три месяца; еще как во время этой болезни, ночью, просну-
лась я подле матушки, с которою лежала вместе, как я вдруг испугалась
моих болезненных сновидений, ночной тишины и скребшихся в углу мышей и
дрожала от страха всю ночь, забиваясь под одеяло, но не смея будить ма-
тушку, из чего и заключаю, что ее я боялась больше всякого страха. Но с
той минуты, когда я в