гу, и даже перестал пить. Наконец ему приискали место в ор-
кестре театра. Он выдержал испытание хорошо, потому что в один месяц
прилежания и труда воротил все, что потерял в полтора года бездействия,
обещал и впредь заниматься и быть исправным и точным в своих новых обя-
занностях. Но положение нашего семейства совсем не улучшилось. Отчим не
давал матушке ни копейки из жалованья, все проживал сам, пропивал и про-
едал с новыми приятелями, которых тотчас же завел целый кружок. Он во-
дился преимущественно с театральными служителями, хористами, фигурантами
- одним словом, с таким народом, между которым мог первенствовать, и из-
бегал людей истинно талантливых. Он успел им внушить к себе какое-то
особенное уважение, тотчас же натолковал им, что он непризнанный чело-
век, что он с великим талантом, что его сгубила жена и что, наконец, их
капельмейстер ничего не смыслит в музыке. Он смеялся над всеми артистами
оркестра, над выбором пьес, которые ставят на сцену, и, наконец, над са-
мыми авторами игравшихся опер. Наконец, он начал толковать какую-то но-
вую теорию музыки, - словом, надоел всему оркестру, перессорился с това-
рищами, с капельмейстером, грубил начальству, приобрел репутацию самого
беспокойного, самого вздорного и вместе с тем самого ничтожного человека
и довел до того, что стал для всех невыносимым.
И действительно, было чрезвычайно странно видеть, что такой незначи-
тельный человек, такой дурной, бесполезный исполнитель и нерадивый музы-
кант в то же время с такими огромными претензиями, с такою хвастли-
востью, чванством, с таким резким тоном.
Кончилось тем, что отчим поссорился с Б., выдумал самую скверную
сплетню, самую гадкую клевету и пустил ее в ход за очевидную истину. Его
выжили из оркестра после полугодовой беспорядочной службы за нерадивость
в исполнении обязанности и нетрезвое поведение. Но он не покинул так
скоро своего места. Скоро его увидели в прежних лохмотьях, потому что
порядочное платье все было снова продано и заложено. Он стал приходить к
прежним сослуживцам, рады или не рады были они такому гостю, разносил
сплетни, болтал вздор, плакался на свое житье-бытье и звал всех к себе
глядеть злодейку жену его. Конечно, нашлись слушатели, нашлись такие лю-
ди, которые находили удовольствие, напоив выгнанного товарища, застав-
лять его болтать всякий вздор. К тому же он говорил всегда остро и умно
и пересыпал свою речь едкою желчью и разными циническими выходками, ко-
торые нравились известного рода слушателям. Его принимали за какого-то
сумасбродного шута, которого иногда приятно заставить болтать от без-
делья. Любили дразнить его, говоря при нем о каком-нибудь новом заезжем
скрипаче. Слыша это, Ефимов менялся в лице, робел, разузнавал, кто прие-
хал и кто такой новый талант, и тотчас же начинал ревновать к его славе.
Кажется, только с этих пор началось его настоящее систематическое поме-
шательство - его неподвижная идея о том, что он первейший скрипач, по
крайней мере в Петербурге, но что он гоним судьбою, обижен, по разным
интригам не понят и находится в неизвестности. Последнее даже льстило
ему, потому что есть такие характеры, которые очень любят считать себя
обиженными и угнетенными, жаловаться на это вслух или утешать себя вти-
хомолку, поклоняясь своему непризнанному величию. Всех петербургских
скрипачей он знал наперечет и, по своим понятиям, ни в ком из них не на-
ходил себе
кестре театра. Он выдержал испытание хорошо, потому что в один месяц
прилежания и труда воротил все, что потерял в полтора года бездействия,
обещал и впредь заниматься и быть исправным и точным в своих новых обя-
занностях. Но положение нашего семейства совсем не улучшилось. Отчим не
давал матушке ни копейки из жалованья, все проживал сам, пропивал и про-
едал с новыми приятелями, которых тотчас же завел целый кружок. Он во-
дился преимущественно с театральными служителями, хористами, фигурантами
- одним словом, с таким народом, между которым мог первенствовать, и из-
бегал людей истинно талантливых. Он успел им внушить к себе какое-то
особенное уважение, тотчас же натолковал им, что он непризнанный чело-
век, что он с великим талантом, что его сгубила жена и что, наконец, их
капельмейстер ничего не смыслит в музыке. Он смеялся над всеми артистами
оркестра, над выбором пьес, которые ставят на сцену, и, наконец, над са-
мыми авторами игравшихся опер. Наконец, он начал толковать какую-то но-
вую теорию музыки, - словом, надоел всему оркестру, перессорился с това-
рищами, с капельмейстером, грубил начальству, приобрел репутацию самого
беспокойного, самого вздорного и вместе с тем самого ничтожного человека
и довел до того, что стал для всех невыносимым.
И действительно, было чрезвычайно странно видеть, что такой незначи-
тельный человек, такой дурной, бесполезный исполнитель и нерадивый музы-
кант в то же время с такими огромными претензиями, с такою хвастли-
востью, чванством, с таким резким тоном.
Кончилось тем, что отчим поссорился с Б., выдумал самую скверную
сплетню, самую гадкую клевету и пустил ее в ход за очевидную истину. Его
выжили из оркестра после полугодовой беспорядочной службы за нерадивость
в исполнении обязанности и нетрезвое поведение. Но он не покинул так
скоро своего места. Скоро его увидели в прежних лохмотьях, потому что
порядочное платье все было снова продано и заложено. Он стал приходить к
прежним сослуживцам, рады или не рады были они такому гостю, разносил
сплетни, болтал вздор, плакался на свое житье-бытье и звал всех к себе
глядеть злодейку жену его. Конечно, нашлись слушатели, нашлись такие лю-
ди, которые находили удовольствие, напоив выгнанного товарища, застав-
лять его болтать всякий вздор. К тому же он говорил всегда остро и умно
и пересыпал свою речь едкою желчью и разными циническими выходками, ко-
торые нравились известного рода слушателям. Его принимали за какого-то
сумасбродного шута, которого иногда приятно заставить болтать от без-
делья. Любили дразнить его, говоря при нем о каком-нибудь новом заезжем
скрипаче. Слыша это, Ефимов менялся в лице, робел, разузнавал, кто прие-
хал и кто такой новый талант, и тотчас же начинал ревновать к его славе.
Кажется, только с этих пор началось его настоящее систематическое поме-
шательство - его неподвижная идея о том, что он первейший скрипач, по
крайней мере в Петербурге, но что он гоним судьбою, обижен, по разным
интригам не понят и находится в неизвестности. Последнее даже льстило
ему, потому что есть такие характеры, которые очень любят считать себя
обиженными и угнетенными, жаловаться на это вслух или утешать себя вти-
хомолку, поклоняясь своему непризнанному величию. Всех петербургских
скрипачей он знал наперечет и, по своим понятиям, ни в ком из них не на-
ходил себе