а в ехидстве-то
и вся штука. В этих-то стонах и выражается наслаждение страдающего; не
ощущал бы он в них наслаждения - он бы и стонать не стал. 3то хороший
пример, господа, и я его разовью. В этих стонах выражается, во-первых, вся
для нашего сознания унизительная бесцельность вашей боли; вся законность
природы, на которую вам, разумеется, наплевать, но от которой вы все-таки
страдаете, а она-то нет. Выражается сознание, что врага у вас не находится,
а что боль есть; сознание, что вы, со всевозможными Вагенгеймами, вполне в
рабстве у ваших зубов; что захочет кто-то, и перестанут болеть ваши зубы, а
не захочет, так и еще три месяца проболят; и что, наконец, если вы все еще
несогласны и все-таки протестуете, то вам остается для собственного
утешения только самого себя высечь или прибить побольнее кулаком вашу
стену, а более решительно ничего. Ну-с, вот от этих-то кровавых обид, вот
от этих-то насмешек, неизвестно чьих, и начинается наконец наслаждение,
доходящее иногда до высшего сладострастия. Я вас прошу, господа,
прислушайтесь когда-нибудь к стонам образованного человека девятнадцатого
столетия, страдающего зубами, этак на второй или на третий день болезни,
когда он начинает уже не так стонать, как в первый день стонал, то есть не
просто оттого, что зубы болят; не так, как какой-нибудь грубый мужик, а
так, как человек тронутый развитием и европейской цивилизацией стонет, как
человек, "отрешившийся от почвы и народных начал", как теперь выражаются.
Стоны его становятся какие-то скверные, пакостно-злые и продолжаются по
целым дням и ночам. И ведь знает сам, что никакой себе пользы не принесет
стонами; лучше всех знает, что он только напрасно себя и других надрывает и
раздражает; знает, что даже и публика, перед которой он старается, и все
семейство его уже прислушались к нему с омерзением, не верят ему ни на грош
и понимают про себя, что он мог бы иначе, проще стонать, без рулад и без
вывертов, а что он только так со злости, с ехидства балуется. Ну так вот в
этих-то всех сознаниях и позорах и заключается сладострастие. "Дескать, я
вас беспокою, сердце вам надрываю, всем в доме спать не даю. Так вот не
спите же, чувствуйте же и вы каждую минуту, что у меня зубы болят. Я для
вас уж теперь не герой, каким прежде хотел казаться, а просто гаденький
человек, шенапан. Ну так пусть же! Я очень рад, что вы меня раскусили. Вам
скверно слушать мои подленькие стоны? Ну так пусть скверно; вот я вам
сейчас еще скверней руладу сделаю..." Не понимаете и теперь, господа? Нет,
видно, надо глубоко доразвиться и досознаться, чтоб понять все изгибы этого
сладострастия! Вы смеетесь? Очень рад-с. Мои шутки, господа, конечно,
дурного тона, неровны, сбивчивы, с самонедоверчивостью. Но ведь это оттого,
что я сам себя не уважаю. Разве сознающий человек может сколько-нибудь себя
уважать?
V
Ну разве можно, разве можно хоть сколько-нибудь уважать себя человеку,
который даже в самом чувстве собственного унижения посягнул отыскать
наслаждение? Я не от приторного какого-нибудь раскаянья так теперь говорю.
Да и вообще терпеть я не мог говорить: "Простите, папаша, вперед не буду",
- не потому, чтоб я не способен был это сказать, а напротив, может быть,
именно потому, что уж слишком способен на это бывал, да еще как? Как
нарочно и влопаюсь, бывало, в таком случае, когда сам ни сном, ни духом не
виноват. Это уже было всего гаже. При этом я опять-таки душою умилялся,
раскаивался, с
и вся штука. В этих-то стонах и выражается наслаждение страдающего; не
ощущал бы он в них наслаждения - он бы и стонать не стал. 3то хороший
пример, господа, и я его разовью. В этих стонах выражается, во-первых, вся
для нашего сознания унизительная бесцельность вашей боли; вся законность
природы, на которую вам, разумеется, наплевать, но от которой вы все-таки
страдаете, а она-то нет. Выражается сознание, что врага у вас не находится,
а что боль есть; сознание, что вы, со всевозможными Вагенгеймами, вполне в
рабстве у ваших зубов; что захочет кто-то, и перестанут болеть ваши зубы, а
не захочет, так и еще три месяца проболят; и что, наконец, если вы все еще
несогласны и все-таки протестуете, то вам остается для собственного
утешения только самого себя высечь или прибить побольнее кулаком вашу
стену, а более решительно ничего. Ну-с, вот от этих-то кровавых обид, вот
от этих-то насмешек, неизвестно чьих, и начинается наконец наслаждение,
доходящее иногда до высшего сладострастия. Я вас прошу, господа,
прислушайтесь когда-нибудь к стонам образованного человека девятнадцатого
столетия, страдающего зубами, этак на второй или на третий день болезни,
когда он начинает уже не так стонать, как в первый день стонал, то есть не
просто оттого, что зубы болят; не так, как какой-нибудь грубый мужик, а
так, как человек тронутый развитием и европейской цивилизацией стонет, как
человек, "отрешившийся от почвы и народных начал", как теперь выражаются.
Стоны его становятся какие-то скверные, пакостно-злые и продолжаются по
целым дням и ночам. И ведь знает сам, что никакой себе пользы не принесет
стонами; лучше всех знает, что он только напрасно себя и других надрывает и
раздражает; знает, что даже и публика, перед которой он старается, и все
семейство его уже прислушались к нему с омерзением, не верят ему ни на грош
и понимают про себя, что он мог бы иначе, проще стонать, без рулад и без
вывертов, а что он только так со злости, с ехидства балуется. Ну так вот в
этих-то всех сознаниях и позорах и заключается сладострастие. "Дескать, я
вас беспокою, сердце вам надрываю, всем в доме спать не даю. Так вот не
спите же, чувствуйте же и вы каждую минуту, что у меня зубы болят. Я для
вас уж теперь не герой, каким прежде хотел казаться, а просто гаденький
человек, шенапан. Ну так пусть же! Я очень рад, что вы меня раскусили. Вам
скверно слушать мои подленькие стоны? Ну так пусть скверно; вот я вам
сейчас еще скверней руладу сделаю..." Не понимаете и теперь, господа? Нет,
видно, надо глубоко доразвиться и досознаться, чтоб понять все изгибы этого
сладострастия! Вы смеетесь? Очень рад-с. Мои шутки, господа, конечно,
дурного тона, неровны, сбивчивы, с самонедоверчивостью. Но ведь это оттого,
что я сам себя не уважаю. Разве сознающий человек может сколько-нибудь себя
уважать?
V
Ну разве можно, разве можно хоть сколько-нибудь уважать себя человеку,
который даже в самом чувстве собственного унижения посягнул отыскать
наслаждение? Я не от приторного какого-нибудь раскаянья так теперь говорю.
Да и вообще терпеть я не мог говорить: "Простите, папаша, вперед не буду",
- не потому, чтоб я не способен был это сказать, а напротив, может быть,
именно потому, что уж слишком способен на это бывал, да еще как? Как
нарочно и влопаюсь, бывало, в таком случае, когда сам ни сном, ни духом не
виноват. Это уже было всего гаже. При этом я опять-таки душою умилялся,
раскаивался, с