являются злые духи и уносят
Кедрила в ад. Но что такое значит Кедрил и, наконец, почему Кедрил, а не
Кирилл? русское ли это или иностранное происшествие? - этого я никак не мог
добиться. В заключение объявлялось, что будет представляться "пантомина под
музыку". Конечно, все это было очень любопытно. Актеров было человек
пятнадцать - все бойкий и бравый народ. Они гомозились про себя, делали
репетиции, иногда за казармами, таились, прятались. Одним словом, хотели
удивить всех нас чем-то необыкновенным и неожиданным.
В будни острог запирался рано, как только наступала ночь. В
рождественский праздник сделано было исключение: не запирали до самой
вечерней зари. Эта льгота давалась собственно для театра. В продолжение
праздника обыкновенно каждый день, перед вечером, посылали из острога с
покорнейшей просьбой к караульному офицеру: "позволить театр и не запирать
подольше острога", прибавляя, что и вчера был театр и долго не запирался, а
беспорядков никаких не было. Караульный офицер рассуждал так: "Беспорядков
действительно вчера не было; а уж как сами слово дают, что не будет и
сегодня, значит, сами за собой будут смотреть, а это всего крепче. К тому
же не позволь представления, так, пожалуй (кто их знает? народ каторжный!),
нарочно что-нибудь напакостят со зла и караульных подведут". Наконец, и то:
в карауле стоять скучно, а тут театр, да не просто солдатский, а
арестантский, а арестанты народ любопытный: весело посмотреть. А посмотреть
караульный офицер всегда вправе.
Приедет дежурный: "Где караульный офицер?" - "Пошел в острог
арестантов считать, казармы запирать", - ответ прямой, и оправдание прямое.
Таким образом, караульные офицеры каждый вечер в продолжение всего
праздника позволяли театр и не запирали казарм вплоть до вечерней зари.
Арестанты и прежде знали, что от караула не будет препятствия, и были
покойны.
Часу в седьмом пришел за мной Петров, и мы вместе отправились на
представление. Из нашей казармы отправились почти все, кроме черниговского
старовера и поляков. Поляки только в самое последнее представление,
четвертого января, решились побывать в театре, и то после многих уверений,
что там и хорошо, и весело, и безопасно. Брезгливость поляков нимало не
раздражала каторжных, а встречены они были четвертого января очень вежливо.
Их даже пропустили на лучшие места. Что же касается до черкесов и в
особенности Исая Фомича, то для них наш театр был истинным наслаждением.
Исай Фомич каждый раз давал по три копейки, а в последний раз положил на
тарелку десять копеек, и блаженство изображалось на лице его. Актеры
положили сбирать с присутствующих, кто сколько даст, на расходы театру и на
свое собственное подкрепление. Петров уверял, что меня пустят на одно из
первых мест, как бы ни был набит битком театр, на том основании, что я, как
богаче других, вероятно, и больше дам, а к тому же и толку больше ихнего
знаю. Так и случилось. Но опишу первоначально залу и устройство театра.
Военная казарма наша, в которой устроился театр, была шагов в
пятнадцать длиною. С двора вступали на крыльцо, с крыльца в сени, а из
сеней в казарму. Эта длинная казарма, как уже и сказал я, была особого
устройства: нары тянулись в ней по стене, так что средина комнаты
оставалась свободной. Половина комнаты, ближайшая от выхода с крыльца, была
отдана зрителям; другая же половина, которая сообщалась с другой казармой,
назначалась для самой сцены. Прежде всего меня поразила занавесь. Она
н
Кедрила в ад. Но что такое значит Кедрил и, наконец, почему Кедрил, а не
Кирилл? русское ли это или иностранное происшествие? - этого я никак не мог
добиться. В заключение объявлялось, что будет представляться "пантомина под
музыку". Конечно, все это было очень любопытно. Актеров было человек
пятнадцать - все бойкий и бравый народ. Они гомозились про себя, делали
репетиции, иногда за казармами, таились, прятались. Одним словом, хотели
удивить всех нас чем-то необыкновенным и неожиданным.
В будни острог запирался рано, как только наступала ночь. В
рождественский праздник сделано было исключение: не запирали до самой
вечерней зари. Эта льгота давалась собственно для театра. В продолжение
праздника обыкновенно каждый день, перед вечером, посылали из острога с
покорнейшей просьбой к караульному офицеру: "позволить театр и не запирать
подольше острога", прибавляя, что и вчера был театр и долго не запирался, а
беспорядков никаких не было. Караульный офицер рассуждал так: "Беспорядков
действительно вчера не было; а уж как сами слово дают, что не будет и
сегодня, значит, сами за собой будут смотреть, а это всего крепче. К тому
же не позволь представления, так, пожалуй (кто их знает? народ каторжный!),
нарочно что-нибудь напакостят со зла и караульных подведут". Наконец, и то:
в карауле стоять скучно, а тут театр, да не просто солдатский, а
арестантский, а арестанты народ любопытный: весело посмотреть. А посмотреть
караульный офицер всегда вправе.
Приедет дежурный: "Где караульный офицер?" - "Пошел в острог
арестантов считать, казармы запирать", - ответ прямой, и оправдание прямое.
Таким образом, караульные офицеры каждый вечер в продолжение всего
праздника позволяли театр и не запирали казарм вплоть до вечерней зари.
Арестанты и прежде знали, что от караула не будет препятствия, и были
покойны.
Часу в седьмом пришел за мной Петров, и мы вместе отправились на
представление. Из нашей казармы отправились почти все, кроме черниговского
старовера и поляков. Поляки только в самое последнее представление,
четвертого января, решились побывать в театре, и то после многих уверений,
что там и хорошо, и весело, и безопасно. Брезгливость поляков нимало не
раздражала каторжных, а встречены они были четвертого января очень вежливо.
Их даже пропустили на лучшие места. Что же касается до черкесов и в
особенности Исая Фомича, то для них наш театр был истинным наслаждением.
Исай Фомич каждый раз давал по три копейки, а в последний раз положил на
тарелку десять копеек, и блаженство изображалось на лице его. Актеры
положили сбирать с присутствующих, кто сколько даст, на расходы театру и на
свое собственное подкрепление. Петров уверял, что меня пустят на одно из
первых мест, как бы ни был набит битком театр, на том основании, что я, как
богаче других, вероятно, и больше дам, а к тому же и толку больше ихнего
знаю. Так и случилось. Но опишу первоначально залу и устройство театра.
Военная казарма наша, в которой устроился театр, была шагов в
пятнадцать длиною. С двора вступали на крыльцо, с крыльца в сени, а из
сеней в казарму. Эта длинная казарма, как уже и сказал я, была особого
устройства: нары тянулись в ней по стене, так что средина комнаты
оставалась свободной. Половина комнаты, ближайшая от выхода с крыльца, была
отдана зрителям; другая же половина, которая сообщалась с другой казармой,
назначалась для самой сцены. Прежде всего меня поразила занавесь. Она
н