обучив ее ему на глаза, вышел
из кухни в веселейшем расположении духа, оставив в некотором изумлении
Маметку.
Целую неделю продолжались строгости в остроге и усиленные погони и
поиски в окрестностях. Не знаю, каким образом, но арестанты тотчас же и в
точности получали все известия о маневрах начальства вне острога. В первые
дни все известия были в пользу бежавших: ни слуху и духу, пропали, да и
только. Наши только посмеивались. Всякое беспокойство о судьбе бежавших
исчезало. "Ничего не найдут, никого не поймают!" - говорили у нас с
самодовольствием.
- Нет ничего; пуля!
- Прощайте, не стращайте, скоро ворочусь!
Знали у нас, что всех окрестных крестьян сбили на ноги, сторожили все
подозрительные места, все леса, все овраги.
- Вздор, - говорили наши подсмеиваясь, - у них, верно, есть такой
человек, у которого они теперь проживают.
- Беспременно есть! - говорили другие, - не такой народ; все вперед
изготовили.
Пошли еще дальше в предположениях: стали говорить, что беглецы до сих
пор, может, еще в форштадте сидят, где-нибудь в погребе пережидают, пока
"трелога" пройдет да волоса обрастут. Полгода, год проживут, а там и
пойдут...
Одним словом, все были даже в каком-то романтическом настроении духа.
Как вдруг, дней восемь спустя после побега, пронесся слух, что напали на
след. Разумеется, нелепый слух был тотчас же отвергнут с презрением. Но в
тот же вечер слух подтвердился. Арестанты начали тревожиться. На другой
день поутру стали по городу говорить, что уже изловили, везут. После обеда
узнали еще больше подробностей: изловили в семидесяти верстах, в такой-то
деревне. Наконец получилось точное известие. Фельдфебель, воротясь от
майора, объявил положительно, что к вечеру их привезут, прямо в кордегардию
при остроге. Сомневаться уже было невозможно. Трудно передать впечатление,
произведенное этим известием на арестантов. Сначала точно все рассердились,
потом приуныли. Потом проглянуло какое-то поползновение к насмешке. Стали
смеяться, но уж не над ловившими, а над пойманными, сначала немногие, потом
почти все, кроме некоторых серьезных и твердых, думавших самостоятельно и
которых не могли сбить с толку насмешками. Они с презрением смотрели на
легкомыслие массы и молчали про себя.
Одним словом, в той же мере как прежде возносили Куликова и А-ва, так
теперь унижали их, даже с наслаждением унижали. Точно они всех чем-то
обидели. Рассказывали с презрительным видом, что им есть очень захотелось,
что они не вынесли голоду и пошли в деревню к мужикам просить хлеба. Это
уже была последняя степень унижения для бродяги. Впрочем, эти рассказы были
неверны. Беглецов выследили; они скрылись в лесу; окружили лес со всех
сторон народом. Те, видя, что нет возможности спастись, сдались. Больше им
ничего не оставалось делать.
Но когда их повечеру действительно привезли, связанных по рукам и по
ногам, с жандармами, вся каторга высыпала к палям смотреть, что с ними
будут делать. Разумеется, ничего не увидали, кроме майорского и
комендантского экипажа у кордегардии. Беглецов посадили в секретную,
заковали и назавтра же отдали под суд. Насмешки и презрение арестантов
вскоре упали сами собою. Узнали дело подробнее, узнали, что нечего было
больше и делать, как сдаться, и все стали сердечно следить за ходом дела в
суде.
- Пробуравят тысячу, - говорили одни.
- Куда тысячу! - говорили другие, - забьют. А-ву, пожалуй, тысячу, а
того за
из кухни в веселейшем расположении духа, оставив в некотором изумлении
Маметку.
Целую неделю продолжались строгости в остроге и усиленные погони и
поиски в окрестностях. Не знаю, каким образом, но арестанты тотчас же и в
точности получали все известия о маневрах начальства вне острога. В первые
дни все известия были в пользу бежавших: ни слуху и духу, пропали, да и
только. Наши только посмеивались. Всякое беспокойство о судьбе бежавших
исчезало. "Ничего не найдут, никого не поймают!" - говорили у нас с
самодовольствием.
- Нет ничего; пуля!
- Прощайте, не стращайте, скоро ворочусь!
Знали у нас, что всех окрестных крестьян сбили на ноги, сторожили все
подозрительные места, все леса, все овраги.
- Вздор, - говорили наши подсмеиваясь, - у них, верно, есть такой
человек, у которого они теперь проживают.
- Беспременно есть! - говорили другие, - не такой народ; все вперед
изготовили.
Пошли еще дальше в предположениях: стали говорить, что беглецы до сих
пор, может, еще в форштадте сидят, где-нибудь в погребе пережидают, пока
"трелога" пройдет да волоса обрастут. Полгода, год проживут, а там и
пойдут...
Одним словом, все были даже в каком-то романтическом настроении духа.
Как вдруг, дней восемь спустя после побега, пронесся слух, что напали на
след. Разумеется, нелепый слух был тотчас же отвергнут с презрением. Но в
тот же вечер слух подтвердился. Арестанты начали тревожиться. На другой
день поутру стали по городу говорить, что уже изловили, везут. После обеда
узнали еще больше подробностей: изловили в семидесяти верстах, в такой-то
деревне. Наконец получилось точное известие. Фельдфебель, воротясь от
майора, объявил положительно, что к вечеру их привезут, прямо в кордегардию
при остроге. Сомневаться уже было невозможно. Трудно передать впечатление,
произведенное этим известием на арестантов. Сначала точно все рассердились,
потом приуныли. Потом проглянуло какое-то поползновение к насмешке. Стали
смеяться, но уж не над ловившими, а над пойманными, сначала немногие, потом
почти все, кроме некоторых серьезных и твердых, думавших самостоятельно и
которых не могли сбить с толку насмешками. Они с презрением смотрели на
легкомыслие массы и молчали про себя.
Одним словом, в той же мере как прежде возносили Куликова и А-ва, так
теперь унижали их, даже с наслаждением унижали. Точно они всех чем-то
обидели. Рассказывали с презрительным видом, что им есть очень захотелось,
что они не вынесли голоду и пошли в деревню к мужикам просить хлеба. Это
уже была последняя степень унижения для бродяги. Впрочем, эти рассказы были
неверны. Беглецов выследили; они скрылись в лесу; окружили лес со всех
сторон народом. Те, видя, что нет возможности спастись, сдались. Больше им
ничего не оставалось делать.
Но когда их повечеру действительно привезли, связанных по рукам и по
ногам, с жандармами, вся каторга высыпала к палям смотреть, что с ними
будут делать. Разумеется, ничего не увидали, кроме майорского и
комендантского экипажа у кордегардии. Беглецов посадили в секретную,
заковали и назавтра же отдали под суд. Насмешки и презрение арестантов
вскоре упали сами собою. Узнали дело подробнее, узнали, что нечего было
больше и делать, как сдаться, и все стали сердечно следить за ходом дела в
суде.
- Пробуравят тысячу, - говорили одни.
- Куда тысячу! - говорили другие, - забьют. А-ву, пожалуй, тысячу, а
того за