ался я на статью, под которой
находил имя знакомого, близкого прежде человека... Но уже звучали и новые
имена: явились новые деятели, и я с жадностью спешил с ними познакомиться и
досадовал, что у меня так мало книг в виду и что так трудно добираться до
них. Прежде же, при прежнем плац-майоре, даже опасно было носить книги в
каторгу. В случае обыска были бы непременно запросы: "Откуда книги? где
взял? Стало быть, имеешь сношения?.." А что мог я отвечать на такие
запросы? И потому, живя без книг, я поневоле углублялся в самого себя,
задавал себе вопросы, старался разрешить их, мучился им иногда... Но ведь
всего этого так не перескажешь!..
Поступил я в острог зимой и потому зимой же должен был выйти на волю,
в то самое число месяца, в которое прибыл. С каким нетерпением я ждал зимы,
с каким наслаждением смотрел в конце лета, как вянет лист на дереве и
блекнет трава в степи. Но вот уже и прошло лето, завыл осенний ветер; вот
уже начал порхать первый снег... Настала наконец эта зима, давно ожидаемая!
Сердце мое начинало подчас глухо и крепко биться от великого предчувствия
свободы. Но странное дело: чем больше истекало время и чем ближе подходил
срок, тем терпеливее и терпеливее я становился. Около самых последних дней
я даже удивился и попрекнул себя: мне показалось, что я стал совершенно
хладнокровен и равнодушен. Многие встречавшиеся мне на дворе в шабашное
время арестанты заговаривали со мной, поздравляли меня:
- Вот выйдете, батюшка Александр Петрович, на слободу, скоро, скоро.
Оставите нас одних, бобылей.
- А что, Мартынов, вам-то скоро ли? - отвечаю я.
- Мне-то! ну, да уж что! Лет семь еще и я промаюсь...
И вздохнет про себя, остановится, посмотрит рассеянно, точно
заглядывая в будущее... Да, многие искренно и радостно поздравляли меня.
Мне казалось, что и все как будто стали со мной обращаться приветливее. Я,
видимо, становился им уже не свой; они уже прощались со мной. К-чинский,
поляк из дворян, тихий и кроткий молодой человек, тоже, как и я, любил
много ходить в шабашное время по двору. Он думал чистым воздухом и моционом
сохранить свое здоровье и наверстать весь вред душных казарменных ночей. "Я
с нетерпением жду вашего выхода, - сказал он мне с улыбкою, встретясь
однажды со мной на прогулке, - вы выйдете, и уж я буду знать тогда, что мне
ровно год остается до выхода".
Замечу здесь мимоходом, что вследствие мечтательности и долгой отвычки
свобода казалась у нас в остроге как-то свободнее настоящей свободы, то
есть той, которая есть в самом деле, в действительности. Арестанты
преувеличивали понятие о действительной свободе, и это так естественно, так
свойственно всякому арестанту. Какой-нибудь оборванный офицерский денщик
считался у нас чуть не королем, чуть не идеалом свободного человека
сравнительно с арестантами, оттого что он ходил небритый, без кандалов и
без конвоя.
Накануне самого последнего дня, в сумерки, я обошел в последний раз
около паль весь наш острог. Сколько тысяч раз я обошел эти пали во все эти
годы! Здесь за казармами скитался я в первый год моей каторги один,
сиротливый, убитый. Помню, как я считал тогда, сколько тысяч дней мне
остается. Господи, как давно это было! Вот здесь, в этом углу, проживал в
плену наш орел; вот здесь встречал меня часто Петров. Он и теперь не
отставал от меня. Подбежит и, как бы угадывая мысли мои, молча идет подле
меня и точно про себя чему-то удивляется. Мысленно прощался я с этими
по
находил имя знакомого, близкого прежде человека... Но уже звучали и новые
имена: явились новые деятели, и я с жадностью спешил с ними познакомиться и
досадовал, что у меня так мало книг в виду и что так трудно добираться до
них. Прежде же, при прежнем плац-майоре, даже опасно было носить книги в
каторгу. В случае обыска были бы непременно запросы: "Откуда книги? где
взял? Стало быть, имеешь сношения?.." А что мог я отвечать на такие
запросы? И потому, живя без книг, я поневоле углублялся в самого себя,
задавал себе вопросы, старался разрешить их, мучился им иногда... Но ведь
всего этого так не перескажешь!..
Поступил я в острог зимой и потому зимой же должен был выйти на волю,
в то самое число месяца, в которое прибыл. С каким нетерпением я ждал зимы,
с каким наслаждением смотрел в конце лета, как вянет лист на дереве и
блекнет трава в степи. Но вот уже и прошло лето, завыл осенний ветер; вот
уже начал порхать первый снег... Настала наконец эта зима, давно ожидаемая!
Сердце мое начинало подчас глухо и крепко биться от великого предчувствия
свободы. Но странное дело: чем больше истекало время и чем ближе подходил
срок, тем терпеливее и терпеливее я становился. Около самых последних дней
я даже удивился и попрекнул себя: мне показалось, что я стал совершенно
хладнокровен и равнодушен. Многие встречавшиеся мне на дворе в шабашное
время арестанты заговаривали со мной, поздравляли меня:
- Вот выйдете, батюшка Александр Петрович, на слободу, скоро, скоро.
Оставите нас одних, бобылей.
- А что, Мартынов, вам-то скоро ли? - отвечаю я.
- Мне-то! ну, да уж что! Лет семь еще и я промаюсь...
И вздохнет про себя, остановится, посмотрит рассеянно, точно
заглядывая в будущее... Да, многие искренно и радостно поздравляли меня.
Мне казалось, что и все как будто стали со мной обращаться приветливее. Я,
видимо, становился им уже не свой; они уже прощались со мной. К-чинский,
поляк из дворян, тихий и кроткий молодой человек, тоже, как и я, любил
много ходить в шабашное время по двору. Он думал чистым воздухом и моционом
сохранить свое здоровье и наверстать весь вред душных казарменных ночей. "Я
с нетерпением жду вашего выхода, - сказал он мне с улыбкою, встретясь
однажды со мной на прогулке, - вы выйдете, и уж я буду знать тогда, что мне
ровно год остается до выхода".
Замечу здесь мимоходом, что вследствие мечтательности и долгой отвычки
свобода казалась у нас в остроге как-то свободнее настоящей свободы, то
есть той, которая есть в самом деле, в действительности. Арестанты
преувеличивали понятие о действительной свободе, и это так естественно, так
свойственно всякому арестанту. Какой-нибудь оборванный офицерский денщик
считался у нас чуть не королем, чуть не идеалом свободного человека
сравнительно с арестантами, оттого что он ходил небритый, без кандалов и
без конвоя.
Накануне самого последнего дня, в сумерки, я обошел в последний раз
около паль весь наш острог. Сколько тысяч раз я обошел эти пали во все эти
годы! Здесь за казармами скитался я в первый год моей каторги один,
сиротливый, убитый. Помню, как я считал тогда, сколько тысяч дней мне
остается. Господи, как давно это было! Вот здесь, в этом углу, проживал в
плену наш орел; вот здесь встречал меня часто Петров. Он и теперь не
отставал от меня. Подбежит и, как бы угадывая мысли мои, молча идет подле
меня и точно про себя чему-то удивляется. Мысленно прощался я с этими
по