самый нежный неженка, поработав день в поте
лица, так, как он никогда не работал на свободе, будет есть и черный хлеб и
щи с тараканами. К этому еще можно привыкнуть, как и упомянуто в
юмористической арестантской песне о прежнем белоручке, попавшем в каторгу:
Дадут капусту мне с водою -
И ем, так за ушьми трещит.
Нет; важнее всего этого то, что всякий из новоприбывающих в остроге
через два часа по прибытии становится таким же, как и все другие,
становится у себя дома, таким же равноправным хозяином в острожной артели,
как и всякий другой. Он всем понятен, и сам всех понимает, всем знаком, и
все считают его за своего. Не то с благородным, с дворянином. Как ни будь
он справедлив, добр, умен, его целые годы будут ненавидеть и презирать все,
целой массой; его не поймут, а главное - не поверят ему. Он не друг и не
товарищ, и хоть и достигнет он наконец, с годами, того, что его обижать не
будут, но все-таки он будет не свой и вечно, мучительно будет сознавать
свое отчуждение и одиночество. Это отчуждение делается иногда совсем без
злобы со стороны арестантов, а так, бессознательно. Не свой человек, да и
только. Ничего нет ужаснее, как жить не в своей среде. Мужик, переселенный
из Таганрога в Петропавловский порт, тотчас же найдет там такого же точно
русского мужика, тотчас же сговорится и сладится с ним, а через два часа
они, пожалуй, заживут самым мирным образом в одной избе или в одном шалаше.
Не то для благородных. Они разделены с простонародьем глубочайшею бездной,
и это замечается вполне только тогда, когда благородный вдруг сам, силою
внешних обстоятельств, действительно, на деле лишится прежних прав своих и
обратится в простонародье. Не то хоть всю жизнь свою знайтесь с народом,
хоть сорок лет сряду каждый день сходитесь с ним, по службе, например, в
условно-административных формах, или даже так, просто по-дружески, в виде
благодетеля и в некотором смысле отца, - никогда самой сущности не узнает.
Все будет только оптический обман, и ничего больше. Я ведь знаю, что все,
решительно все, читая мое замечание, скажут, что я преувеличиваю. Но я
убежден, что оно верно. Я убедился не книжно, не умозрительно, а в
действительности и имел очень довольно времени, чтобы проверить мои
убеждения. Может быть, впоследствии все узнают, до какой степени это
справедливо...
События, как нарочно, с первого шагу подтверждали мои наблюдения и
нервно и болезненно действовали на меня. В это первое лето я скитался по
острогу почти один-одинешенек. Я сказал уже, что был в таком состоянии
духа, что даже не мог оценить и отличить тех каторжных, которые могли бы
любить меня, которые и любили меня впоследствии, хоть и никогда не
сходились со мною на равную ногу. Были товарищи и мне, из дворян, но не
снимало с души моей всего бремени это товарищество. Не смотрел бы ни на
что, кажется, а бежать некуда. И вот, например, один из тех случаев,
которые с первого разу наиболее дали мне понять мою отчужденность и
особенность моего положения в остроге. Однажды, в это же лето, уже к
августу месяцу, в будний ясный и жаркий день, в первом часу пополудни,
когда по обыкновению все отдыхали перед послеобеденной работой, вдруг вся
каторга поднялась как один человек и начала строиться на острожном дворе. Я
ни о чем не знал до самой этой минуты. В это время подчас я до того бывал
углублен в самого себя, что почти не замечал, что вокруг происходит. А
между тем каторга уже дня три глухо волновалась. Мож
лица, так, как он никогда не работал на свободе, будет есть и черный хлеб и
щи с тараканами. К этому еще можно привыкнуть, как и упомянуто в
юмористической арестантской песне о прежнем белоручке, попавшем в каторгу:
Дадут капусту мне с водою -
И ем, так за ушьми трещит.
Нет; важнее всего этого то, что всякий из новоприбывающих в остроге
через два часа по прибытии становится таким же, как и все другие,
становится у себя дома, таким же равноправным хозяином в острожной артели,
как и всякий другой. Он всем понятен, и сам всех понимает, всем знаком, и
все считают его за своего. Не то с благородным, с дворянином. Как ни будь
он справедлив, добр, умен, его целые годы будут ненавидеть и презирать все,
целой массой; его не поймут, а главное - не поверят ему. Он не друг и не
товарищ, и хоть и достигнет он наконец, с годами, того, что его обижать не
будут, но все-таки он будет не свой и вечно, мучительно будет сознавать
свое отчуждение и одиночество. Это отчуждение делается иногда совсем без
злобы со стороны арестантов, а так, бессознательно. Не свой человек, да и
только. Ничего нет ужаснее, как жить не в своей среде. Мужик, переселенный
из Таганрога в Петропавловский порт, тотчас же найдет там такого же точно
русского мужика, тотчас же сговорится и сладится с ним, а через два часа
они, пожалуй, заживут самым мирным образом в одной избе или в одном шалаше.
Не то для благородных. Они разделены с простонародьем глубочайшею бездной,
и это замечается вполне только тогда, когда благородный вдруг сам, силою
внешних обстоятельств, действительно, на деле лишится прежних прав своих и
обратится в простонародье. Не то хоть всю жизнь свою знайтесь с народом,
хоть сорок лет сряду каждый день сходитесь с ним, по службе, например, в
условно-административных формах, или даже так, просто по-дружески, в виде
благодетеля и в некотором смысле отца, - никогда самой сущности не узнает.
Все будет только оптический обман, и ничего больше. Я ведь знаю, что все,
решительно все, читая мое замечание, скажут, что я преувеличиваю. Но я
убежден, что оно верно. Я убедился не книжно, не умозрительно, а в
действительности и имел очень довольно времени, чтобы проверить мои
убеждения. Может быть, впоследствии все узнают, до какой степени это
справедливо...
События, как нарочно, с первого шагу подтверждали мои наблюдения и
нервно и болезненно действовали на меня. В это первое лето я скитался по
острогу почти один-одинешенек. Я сказал уже, что был в таком состоянии
духа, что даже не мог оценить и отличить тех каторжных, которые могли бы
любить меня, которые и любили меня впоследствии, хоть и никогда не
сходились со мною на равную ногу. Были товарищи и мне, из дворян, но не
снимало с души моей всего бремени это товарищество. Не смотрел бы ни на
что, кажется, а бежать некуда. И вот, например, один из тех случаев,
которые с первого разу наиболее дали мне понять мою отчужденность и
особенность моего положения в остроге. Однажды, в это же лето, уже к
августу месяцу, в будний ясный и жаркий день, в первом часу пополудни,
когда по обыкновению все отдыхали перед послеобеденной работой, вдруг вся
каторга поднялась как один человек и начала строиться на острожном дворе. Я
ни о чем не знал до самой этой минуты. В это время подчас я до того бывал
углублен в самого себя, что почти не замечал, что вокруг происходит. А
между тем каторга уже дня три глухо волновалась. Мож