чаю, умываться и бриться. Обрился он весьма тщательно и
таким же образом вымылся, хлебнул чаю наскоро и приступил в своему
главному, окончательному облачению: надел панталоны почти совершенно новые;
потом манишку с бронзовыми пуговками, жилетку с весьма яркими и приятными
цветочками; на шею повязал пестрый шелковый галстук и, наконец, натянул
вицмундир тоже новехонький и тщательно вычищенный. Одеваясь, он несколько
раз с любовью взглядывал на свои сапоги, поминутно приподымал то ту, то
другую ногу, любовался фасоном и что-то все шептал себе под нос, изредка
подмигивая своей думке выразительною гримаскою. Впрочем, в это утро
господин Голядкин был крайне рассеян, потому что почти не заметил улыбочек
и гримас на свой счет помогавшего ему одеваться Петрушки. Наконец, справив
все, что следовало, совершенно одевшись, г-н Голядкин положил в карман свой
бумажник, полюбовался окончательно на Петрушку, надевшего сапоги и бывшего,
таким образом, тоже в совершенной готовности, и, заметив, что все уже
сделано и ждать уже более нечего, торопливо, суетливо, с маленьким
трепетанием сердца сбежал с своей лестницы. Голубая извозчичья карета, с
какими-то гербами, с громом подкатилась к крыльцу. Петрушка, перемигиваясь
с извозчиком и с кое-какими зеваками, усадил своего барина в карету;
непривычным голосом и едва сдерживая дурацкий смех, крикнул: "Пошел!",
вскочил на запятки, и все это, с шумом и громом, звеня и треща, покатилось
на Невский проспект. Только что голубой экипаж успел выехать за ворота, как
господин Голядкин судорожно потер себе руки и залился тихим, неслышным
смехом, как человек веселого характера, которому удалось сыграть славную
штуку и которой он сам рад-радехонек. Впрочем, тотчас же после припадка
веселости смех сменился каким-то странным озабоченным выражением в лице
господина Голядкина. Несмотря на то, что время было сырое и пасмурное, он
опустил оба окна кареты и заботливо начал высматривать направо и налево
прохожих, тотчас принимая приличный и степенный вид, как только замечал,
что на него кто-нибудь смотрит. На повороте с Литейной на Невский проспект
он вздрогнул от одного самого неприятного ощущения и, сморщась, как
бедняга, которому наступили нечаянно на мозоль, торопливо, даже со страхом
прижался в самый темный уголок своего экипажа. Дело в том, что он встретил
двух сослуживцев своих, двух молодых чиновников того ведомства, в котором
сам состоял на службе. Чиновники же, как показалось, господину Голядкину,
были тоже, с своей стороны, в крайнем недоумении, встретив таким образом
своего сотоварища; даже один из них указал пальцем на г-на Голядкина.
Господину Голядкину показалось даже, что другой кликнул его громко по
имени, что, разумеется, было весьма неприлично на улице. Герой наш
притаился и не отозвался. "Что за мальчишки! - начал он рассуждать сам с
собою. - Ну, что же такого тут странного? Человек в экипаже; человеку нужно
быть в экипаже, вот он и взял экипаж. Просто дрянь! Я их знаю, - просто
мальчишки, которых еще нужно посечь! Им бы только в орлянку при жалованье
да где-нибудь потаскаться, вот это их дело. Сказал бы им всем кое-что, да
уж только..." Господин Голядкин не докончил и обмер. Бойкая пара казанских
лошадок, весьма знакомая господину Голядкину, запряженных в щегольские
дрожки, быстро обгоняла с правой стороны его экипаж. Господин, сидевший на
дрожках, нечаянно увидев лицо господина Голядкина, довольно неосторожно
высунувшего свою голову из окошка кареты, тоже, по-в
таким же образом вымылся, хлебнул чаю наскоро и приступил в своему
главному, окончательному облачению: надел панталоны почти совершенно новые;
потом манишку с бронзовыми пуговками, жилетку с весьма яркими и приятными
цветочками; на шею повязал пестрый шелковый галстук и, наконец, натянул
вицмундир тоже новехонький и тщательно вычищенный. Одеваясь, он несколько
раз с любовью взглядывал на свои сапоги, поминутно приподымал то ту, то
другую ногу, любовался фасоном и что-то все шептал себе под нос, изредка
подмигивая своей думке выразительною гримаскою. Впрочем, в это утро
господин Голядкин был крайне рассеян, потому что почти не заметил улыбочек
и гримас на свой счет помогавшего ему одеваться Петрушки. Наконец, справив
все, что следовало, совершенно одевшись, г-н Голядкин положил в карман свой
бумажник, полюбовался окончательно на Петрушку, надевшего сапоги и бывшего,
таким образом, тоже в совершенной готовности, и, заметив, что все уже
сделано и ждать уже более нечего, торопливо, суетливо, с маленьким
трепетанием сердца сбежал с своей лестницы. Голубая извозчичья карета, с
какими-то гербами, с громом подкатилась к крыльцу. Петрушка, перемигиваясь
с извозчиком и с кое-какими зеваками, усадил своего барина в карету;
непривычным голосом и едва сдерживая дурацкий смех, крикнул: "Пошел!",
вскочил на запятки, и все это, с шумом и громом, звеня и треща, покатилось
на Невский проспект. Только что голубой экипаж успел выехать за ворота, как
господин Голядкин судорожно потер себе руки и залился тихим, неслышным
смехом, как человек веселого характера, которому удалось сыграть славную
штуку и которой он сам рад-радехонек. Впрочем, тотчас же после припадка
веселости смех сменился каким-то странным озабоченным выражением в лице
господина Голядкина. Несмотря на то, что время было сырое и пасмурное, он
опустил оба окна кареты и заботливо начал высматривать направо и налево
прохожих, тотчас принимая приличный и степенный вид, как только замечал,
что на него кто-нибудь смотрит. На повороте с Литейной на Невский проспект
он вздрогнул от одного самого неприятного ощущения и, сморщась, как
бедняга, которому наступили нечаянно на мозоль, торопливо, даже со страхом
прижался в самый темный уголок своего экипажа. Дело в том, что он встретил
двух сослуживцев своих, двух молодых чиновников того ведомства, в котором
сам состоял на службе. Чиновники же, как показалось, господину Голядкину,
были тоже, с своей стороны, в крайнем недоумении, встретив таким образом
своего сотоварища; даже один из них указал пальцем на г-на Голядкина.
Господину Голядкину показалось даже, что другой кликнул его громко по
имени, что, разумеется, было весьма неприлично на улице. Герой наш
притаился и не отозвался. "Что за мальчишки! - начал он рассуждать сам с
собою. - Ну, что же такого тут странного? Человек в экипаже; человеку нужно
быть в экипаже, вот он и взял экипаж. Просто дрянь! Я их знаю, - просто
мальчишки, которых еще нужно посечь! Им бы только в орлянку при жалованье
да где-нибудь потаскаться, вот это их дело. Сказал бы им всем кое-что, да
уж только..." Господин Голядкин не докончил и обмер. Бойкая пара казанских
лошадок, весьма знакомая господину Голядкину, запряженных в щегольские
дрожки, быстро обгоняла с правой стороны его экипаж. Господин, сидевший на
дрожках, нечаянно увидев лицо господина Голядкина, довольно неосторожно
высунувшего свою голову из окошка кареты, тоже, по-в