. Наконец, дверь заскрипела, и явился
Петрушка с подносом в руках. Господин Голядкин робко на него покосился, с
нетерпением ожидая, что будет, ожидая, не скажет ли он наконец чего-нибудь
насчет известного обстоятельства. Но Петрушка ничего не сказал, а напротив,
был как-то молчаливее, суровее и сердитее обыкновенного, косился на все
исподлобья; вообще видно было, что он чем-то крайне недоволен; даже ни разу
не взглянул на своего барина, что, мимоходом сказать, немного кольнуло
господина Голядкина; поставил на стол все, что принес с собой, повернулся и
ушел молча за свою перегородку. "Знает, знает, все знает, бездельник!" -
ворчал господин Голядкин, принимаясь за чай. Однако ж герой наш ровно
ничего не расспросил у своего человека, хотя Петрушка несколько раз потом
входил в его комнату за разными надобностями. В самом тревожном положении
духа был господин Голядкин. Жутко было еще идти в департамент. Сильное
предчувствие было, что вот именно там-то что-нибудь да не так. "Ведь вот
пойдешь, - думал он, - да как наткнешься на что-нибудь? Не лучше ли теперь
потерпеть? Не лучше ли теперь подождать? Они там - пускай себе как хотят; а
я бы сегодня здесь подождал, собрался бы с силами, оправился бы, размыслил
получше обо всем этом деле, да потом улучил бы минутку, да всем им как снег
на голову, а сам ни в одном глазу". Раздумывая таким образом, господин
Голядкин выкуривал трубку за трубкой; время летело; было уже почти половина
десятого. "Ведь вот уже половина десятого, - думал господин Голядкин, - и
являться-то поздно. Да к тому же я болен, разумеется болен, непременно
болен; кто же скажет, что нет? Что мне! А пришлют свидетельствовать, а
пусть придет экзекутор; да и что мне в самом деле? У меня вот спина болит,
кашель, насморк; да и наконец, и нельзя мне идти, никак нельзя по этой
погоде; я могу заболеть, а потом и умереть, пожалуй; нынче особенно
смертность такая..." Такими резонами господин Голядкин успокоил, наконец,
вполне свою совесть и заранее оправдался сам перед собою в нагоняе,
ожидаемом от Андрея Филипповича за нерадение по службе. Вообще во всех
подобных обстоятельствах крайне любил наш герой оправдывать себя в
собственных глазах своих разными неотразимыми резонами и успокоивать таким
образом вполне свою совесть. Итак, успокоив теперь вполне свою совесть,
взялся он за трубку, набил ее и, только что начал порядочно раскуривать, -
быстро вскочил с дивана, трубку отбросил, живо умылся, обрился,
пригладился, натянул на себя вицмундир и все прочее, захватил кое-какие
бумаги и полетел в департамент.
Вошел господин Голядкин в свое отделение робко, с трепещущим ожиданием
чего-то весьма нехорошего, - ожиданием хотя бессознательным, темным, но
вместе с тем и неприятным; робко присел он на свое всегдашнее место возле
столоначальника, Антона Антоновича Сеточкина. Ни на что не глядя, не
развлекаясь ничем, вникнул он в содержание лежавших перед ним бумаг.
Решился он и дал себе слово как можно сторониться от всего вызывающего, от
всего могущего сильно его компрометировать, как-то: от нескромных вопросов,
от чьих-нибудь шуточек и неприличных намеков насчет всех обстоятельств
вчерашнего вечера; решился даже отстранится от обычных учтивостей с
сослуживцами, то есть вопросов о здоровье и прочее. Но очевидно тоже, что
так оставаться было нельзя, невозможно. Беспокойство и неведение о
чем-нибудь, близко его задевающем, всегда его мучило более, нежели самое
задевающее, И вот почему, несмотря на данное с
Петрушка с подносом в руках. Господин Голядкин робко на него покосился, с
нетерпением ожидая, что будет, ожидая, не скажет ли он наконец чего-нибудь
насчет известного обстоятельства. Но Петрушка ничего не сказал, а напротив,
был как-то молчаливее, суровее и сердитее обыкновенного, косился на все
исподлобья; вообще видно было, что он чем-то крайне недоволен; даже ни разу
не взглянул на своего барина, что, мимоходом сказать, немного кольнуло
господина Голядкина; поставил на стол все, что принес с собой, повернулся и
ушел молча за свою перегородку. "Знает, знает, все знает, бездельник!" -
ворчал господин Голядкин, принимаясь за чай. Однако ж герой наш ровно
ничего не расспросил у своего человека, хотя Петрушка несколько раз потом
входил в его комнату за разными надобностями. В самом тревожном положении
духа был господин Голядкин. Жутко было еще идти в департамент. Сильное
предчувствие было, что вот именно там-то что-нибудь да не так. "Ведь вот
пойдешь, - думал он, - да как наткнешься на что-нибудь? Не лучше ли теперь
потерпеть? Не лучше ли теперь подождать? Они там - пускай себе как хотят; а
я бы сегодня здесь подождал, собрался бы с силами, оправился бы, размыслил
получше обо всем этом деле, да потом улучил бы минутку, да всем им как снег
на голову, а сам ни в одном глазу". Раздумывая таким образом, господин
Голядкин выкуривал трубку за трубкой; время летело; было уже почти половина
десятого. "Ведь вот уже половина десятого, - думал господин Голядкин, - и
являться-то поздно. Да к тому же я болен, разумеется болен, непременно
болен; кто же скажет, что нет? Что мне! А пришлют свидетельствовать, а
пусть придет экзекутор; да и что мне в самом деле? У меня вот спина болит,
кашель, насморк; да и наконец, и нельзя мне идти, никак нельзя по этой
погоде; я могу заболеть, а потом и умереть, пожалуй; нынче особенно
смертность такая..." Такими резонами господин Голядкин успокоил, наконец,
вполне свою совесть и заранее оправдался сам перед собою в нагоняе,
ожидаемом от Андрея Филипповича за нерадение по службе. Вообще во всех
подобных обстоятельствах крайне любил наш герой оправдывать себя в
собственных глазах своих разными неотразимыми резонами и успокоивать таким
образом вполне свою совесть. Итак, успокоив теперь вполне свою совесть,
взялся он за трубку, набил ее и, только что начал порядочно раскуривать, -
быстро вскочил с дивана, трубку отбросил, живо умылся, обрился,
пригладился, натянул на себя вицмундир и все прочее, захватил кое-какие
бумаги и полетел в департамент.
Вошел господин Голядкин в свое отделение робко, с трепещущим ожиданием
чего-то весьма нехорошего, - ожиданием хотя бессознательным, темным, но
вместе с тем и неприятным; робко присел он на свое всегдашнее место возле
столоначальника, Антона Антоновича Сеточкина. Ни на что не глядя, не
развлекаясь ничем, вникнул он в содержание лежавших перед ним бумаг.
Решился он и дал себе слово как можно сторониться от всего вызывающего, от
всего могущего сильно его компрометировать, как-то: от нескромных вопросов,
от чьих-нибудь шуточек и неприличных намеков насчет всех обстоятельств
вчерашнего вечера; решился даже отстранится от обычных учтивостей с
сослуживцами, то есть вопросов о здоровье и прочее. Но очевидно тоже, что
так оставаться было нельзя, невозможно. Беспокойство и неведение о
чем-нибудь, близко его задевающем, всегда его мучило более, нежели самое
задевающее, И вот почему, несмотря на данное с