ебе слово не входить ни во
что, что бы ни делалось, и сторониться от всего, что бы ни было, господин
Голядкин изредка, украдкой, тихонько-тихонько приподымал голову и
исподтишка поглядывал на сослуживцев и по ним уже старался заключить, нет
ли чего нового и особенного, до него относящегося и от него с какими-нибудь
неблаговидными целями скрываемого. Предполагал он непременную связь всего
своего вчерашнего обстоятельства со всем теперь его окружающим. Наконец, в
тоске своей, он начал желать, чтоб хоть бог знает как, да только
разрешилось бы все поскорее, хоть и бедой какой-нибудь - нужды нет! Как тут
судьба поймала господина Голядкина: не успел он пожелать, как сомнения его
вдруг разрешились, но зато самым странным и самым неожиданным образом.
Дверь из другой комнаты вдруг скрипнула тихо и робко, как бы
рекомендуя тем, что входящее лицо весьма незначительно, и чья-то фигура,
впрочем весьма знакомая господину Голядкину, застенчиво явилась перед самым
тем столом, за которым помещался герой наш. Герой наш не подымал головы, -
нет, он наглядел эту фигуру лишь вскользь, самым маленьким взглядом, но уже
все узнал, понял все, до малейших подробностей. Он сгорел от стыда и уткнул
в бумагу свою победную голову, совершенно с тою же самою целью, с которою
страус, преследуемый охотником, прячет свою в горячий песок. Новоприбывший
поклонился Андрею Филипповичу, и вслед затем послышался голос
форменно-ласковый, такой, каким говорят начальники во всех служебных местах
с новопоступившими подчиненными. "Сядьте вот здесь, - проговорил Андрей
Филиппович, указывая новичку на стол Антона Антоновича, - вот здесь,
напротив господина Голядкина, а делом мы вас тотчас займем". Андрей
Филиппович заключил тем, что сделал новоприбывшему скорый
прилично-увещательный жест, а потом немедленно углубился в сущность разных
бумаг, которых перед ним была целая куча.
Господин Голядкин поднял, наконец, глаза, и если не упал в обморок, то
единственно оттого, что уже сперва все дело предчувствовал, что уже сперва
был обо всем предуведомлен, угадав пришельца в душе. Первым движением
господина Голядкина было быстро осмотреться кругом, - нет ли там какого
шушуканья, не отливается ли на этот счет какая-нибудь острота канцелярская,
не искривилось ли чье лицо удивлением, не упал ли, наконец, кто-нибудь под
стол от испуга. Но, к величайшему удивлению господина Голядкина, ни в ком
не обнаружилось ничего подобного. Поведение господ товарищей и сослуживцев
господина Голядкина поразило его. Оно казалось вне здравого смысла.
Господин Голядкин даже испугался такого необыкновенного молчания.
Существенность за себя говорила; дело было странное, безобразное, дикое.
Было от чего шевельнуться. Все это, разумеется, только мелькнуло в голове
господина Голядкина. Сам же он горел на мелком огне. Да и было от чего,
впрочем. Тот, кто сидел теперь напротив господина Голядкина, был - ужас
господина Голядкина, был - стыд господина Голядкина, был - вчерашний кошмар
господина Голядкина, одним словом, был сам господин Голядкин, - не тот
господин Голядкин, который сидел теперь на стуле с разинутым ртом и с
застывшим пером в руке; не тот, который служил в качестве помощника своего
столоначальника; не тот, который любит стушеваться и зарыться в толпе; не
тот, наконец, чья походка ясно выговаривает: "не троньте меня, и я вас
трогать не буду", или: "не троньте меня, ведь я вас не затрогиваю", - нет,
это был другой господин Голядкин, совершенно другой, но
что, что бы ни делалось, и сторониться от всего, что бы ни было, господин
Голядкин изредка, украдкой, тихонько-тихонько приподымал голову и
исподтишка поглядывал на сослуживцев и по ним уже старался заключить, нет
ли чего нового и особенного, до него относящегося и от него с какими-нибудь
неблаговидными целями скрываемого. Предполагал он непременную связь всего
своего вчерашнего обстоятельства со всем теперь его окружающим. Наконец, в
тоске своей, он начал желать, чтоб хоть бог знает как, да только
разрешилось бы все поскорее, хоть и бедой какой-нибудь - нужды нет! Как тут
судьба поймала господина Голядкина: не успел он пожелать, как сомнения его
вдруг разрешились, но зато самым странным и самым неожиданным образом.
Дверь из другой комнаты вдруг скрипнула тихо и робко, как бы
рекомендуя тем, что входящее лицо весьма незначительно, и чья-то фигура,
впрочем весьма знакомая господину Голядкину, застенчиво явилась перед самым
тем столом, за которым помещался герой наш. Герой наш не подымал головы, -
нет, он наглядел эту фигуру лишь вскользь, самым маленьким взглядом, но уже
все узнал, понял все, до малейших подробностей. Он сгорел от стыда и уткнул
в бумагу свою победную голову, совершенно с тою же самою целью, с которою
страус, преследуемый охотником, прячет свою в горячий песок. Новоприбывший
поклонился Андрею Филипповичу, и вслед затем послышался голос
форменно-ласковый, такой, каким говорят начальники во всех служебных местах
с новопоступившими подчиненными. "Сядьте вот здесь, - проговорил Андрей
Филиппович, указывая новичку на стол Антона Антоновича, - вот здесь,
напротив господина Голядкина, а делом мы вас тотчас займем". Андрей
Филиппович заключил тем, что сделал новоприбывшему скорый
прилично-увещательный жест, а потом немедленно углубился в сущность разных
бумаг, которых перед ним была целая куча.
Господин Голядкин поднял, наконец, глаза, и если не упал в обморок, то
единственно оттого, что уже сперва все дело предчувствовал, что уже сперва
был обо всем предуведомлен, угадав пришельца в душе. Первым движением
господина Голядкина было быстро осмотреться кругом, - нет ли там какого
шушуканья, не отливается ли на этот счет какая-нибудь острота канцелярская,
не искривилось ли чье лицо удивлением, не упал ли, наконец, кто-нибудь под
стол от испуга. Но, к величайшему удивлению господина Голядкина, ни в ком
не обнаружилось ничего подобного. Поведение господ товарищей и сослуживцев
господина Голядкина поразило его. Оно казалось вне здравого смысла.
Господин Голядкин даже испугался такого необыкновенного молчания.
Существенность за себя говорила; дело было странное, безобразное, дикое.
Было от чего шевельнуться. Все это, разумеется, только мелькнуло в голове
господина Голядкина. Сам же он горел на мелком огне. Да и было от чего,
впрочем. Тот, кто сидел теперь напротив господина Голядкина, был - ужас
господина Голядкина, был - стыд господина Голядкина, был - вчерашний кошмар
господина Голядкина, одним словом, был сам господин Голядкин, - не тот
господин Голядкин, который сидел теперь на стуле с разинутым ртом и с
застывшим пером в руке; не тот, который служил в качестве помощника своего
столоначальника; не тот, который любит стушеваться и зарыться в толпе; не
тот, наконец, чья походка ясно выговаривает: "не троньте меня, и я вас
трогать не буду", или: "не троньте меня, ведь я вас не затрогиваю", - нет,
это был другой господин Голядкин, совершенно другой, но