ановился прямо
против дверей квартиры господина Голядкина, стукнул, и (что, впрочем,
удивило бы в другое время господина Голядкина) Петрушка, словно ждал и
спать не ложился, тотчас отворил дверь и пошел за вошедшим человеком со
свечою в руках. Вне себя вбежал в жилище свое герой нашей повести; не
снимая шинели и шляпы, прошел он коридорчик и, словно громом пораженный,
остановился на пороге своей комнаты. Все предчувствия господина Голядкина
сбылись совершенно. Все, чего опасался он и что предугадывал, совершилось
теперь наяву. Дыхание его порвалось, голова закружилась. Незнакомец сидел
перед ним, тоже в шинели и в шляпе, на его же постели, слегка улыбаясь, и,
прищурясь немного, дружески кивал ему головою. Господин Голядкин хотел
закричать, но не мог, - протестовать каким-нибудь образом, но сил не
хватило. Волосы встали на голове его дыбом, и он присел без чувств на месте
от ужаса. Да и было от чего, впрочем. Господин Голядкин совершенно узнал
своего ночного приятеля. Ночной приятель его был не кто иной, как он сам, -
сам господин Голядкин, другой господин Голядкин, но совершенно такой же,
как и он сам, - одним словом, что называется, двойник его во всех
отношениях. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . .
ГЛАВА VI
На другой день, ровно в восемь часов, господин Голядкин очнулся на
своей постели. Тотчас же все необыкновенные вещи вчерашнего дня и вся
невероятная, дикая ночь, с ее почти невозможными приключениями, разом,
вдруг, во всей ужасающей полноте, явились его воображению и памяти. Такая
ожесточенная адская злоба врагов его и особенно последнее доказательство
этой злобы оледенили сердце господина Голядкина. Но и вместе с тем все это
было так странно, непонятно, дико, казалось так невозможным, что
действительно трудно было веру дать всему этому делу; господин Голядкин
даже сам готов был признать все это несбыточным бредом, мгновенным
расстройством воображения, отемнением ума, если б, к счастию своему, не
знал по горькому житейскому опыту, до чего иногда злоба может довести
человека, до чего может иногда дойти ожесточенность врага, мстящего за
честь и амбицию. К тому же разбитые члены господина Голядкина, чадная
голова, изломанная поясница и злокачественный насморк сильно
свидетельствовали и отстаивали всю вероятность вчерашней ночной прогулки, а
частию и всего прочего, приключившегося во время этой прогулки. Да и,
наконец, господин Голядкин уже давным-давно знал, что у них там что-то
приготовляется, что у них там есть кто-то другой. Но - что же? Хорошенько
раздумав, господин Голядкин решился смолчать, покориться и не протестовать
по этому делу до времени. "Так, может быть, только попугать меня вздумали,
а как увидят, что я ничего, не протестую и совершенно смиряюсь, с смирением
переношу, так и отступятся, сами отступятся, да еще первые отступятся".
Так вот такие-то мысли были в голове господина Голядкина, когда он,
потягиваясь в постели своей и расправляя разбитые члены, ждал, этот раз,
обычного появления Петрушки в своей комнате. Ждал он уже с четверть часа;
слышал, как ленивец Петрушка возится за перегородкой с самоваром, а между
тем никак не решался позвать его. Скажем более: господин Голядкин даже
немного боялся теперь очной ставки с Петрушкою. "Ведь бог знает, - думал
он, - ведь бог знает, как теперь смотрит на все это дело этот мошенник. Он
там молчит-молчит, а сам себе на уме"
против дверей квартиры господина Голядкина, стукнул, и (что, впрочем,
удивило бы в другое время господина Голядкина) Петрушка, словно ждал и
спать не ложился, тотчас отворил дверь и пошел за вошедшим человеком со
свечою в руках. Вне себя вбежал в жилище свое герой нашей повести; не
снимая шинели и шляпы, прошел он коридорчик и, словно громом пораженный,
остановился на пороге своей комнаты. Все предчувствия господина Голядкина
сбылись совершенно. Все, чего опасался он и что предугадывал, совершилось
теперь наяву. Дыхание его порвалось, голова закружилась. Незнакомец сидел
перед ним, тоже в шинели и в шляпе, на его же постели, слегка улыбаясь, и,
прищурясь немного, дружески кивал ему головою. Господин Голядкин хотел
закричать, но не мог, - протестовать каким-нибудь образом, но сил не
хватило. Волосы встали на голове его дыбом, и он присел без чувств на месте
от ужаса. Да и было от чего, впрочем. Господин Голядкин совершенно узнал
своего ночного приятеля. Ночной приятель его был не кто иной, как он сам, -
сам господин Голядкин, другой господин Голядкин, но совершенно такой же,
как и он сам, - одним словом, что называется, двойник его во всех
отношениях. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . .
ГЛАВА VI
На другой день, ровно в восемь часов, господин Голядкин очнулся на
своей постели. Тотчас же все необыкновенные вещи вчерашнего дня и вся
невероятная, дикая ночь, с ее почти невозможными приключениями, разом,
вдруг, во всей ужасающей полноте, явились его воображению и памяти. Такая
ожесточенная адская злоба врагов его и особенно последнее доказательство
этой злобы оледенили сердце господина Голядкина. Но и вместе с тем все это
было так странно, непонятно, дико, казалось так невозможным, что
действительно трудно было веру дать всему этому делу; господин Голядкин
даже сам готов был признать все это несбыточным бредом, мгновенным
расстройством воображения, отемнением ума, если б, к счастию своему, не
знал по горькому житейскому опыту, до чего иногда злоба может довести
человека, до чего может иногда дойти ожесточенность врага, мстящего за
честь и амбицию. К тому же разбитые члены господина Голядкина, чадная
голова, изломанная поясница и злокачественный насморк сильно
свидетельствовали и отстаивали всю вероятность вчерашней ночной прогулки, а
частию и всего прочего, приключившегося во время этой прогулки. Да и,
наконец, господин Голядкин уже давным-давно знал, что у них там что-то
приготовляется, что у них там есть кто-то другой. Но - что же? Хорошенько
раздумав, господин Голядкин решился смолчать, покориться и не протестовать
по этому делу до времени. "Так, может быть, только попугать меня вздумали,
а как увидят, что я ничего, не протестую и совершенно смиряюсь, с смирением
переношу, так и отступятся, сами отступятся, да еще первые отступятся".
Так вот такие-то мысли были в голове господина Голядкина, когда он,
потягиваясь в постели своей и расправляя разбитые члены, ждал, этот раз,
обычного появления Петрушки в своей комнате. Ждал он уже с четверть часа;
слышал, как ленивец Петрушка возится за перегородкой с самоваром, а между
тем никак не решался позвать его. Скажем более: господин Голядкин даже
немного боялся теперь очной ставки с Петрушкою. "Ведь бог знает, - думал
он, - ведь бог знает, как теперь смотрит на все это дело этот мошенник. Он
там молчит-молчит, а сам себе на уме"