ли даже истинного друга, да и обойду нарочно, чтоб не
подходить к нему в такую минуту, самозабвения-то то есть. А в другую минуту
- так все припомнишь и так возжаждешь видеть хоть какого-нибудь свидетеля и
соучастника того недавнего, но невозвратимого прошлого, и так забьется при
этом сердце, что не только днем, но и ночью рискнешь броситься в объятия
друга, хотя бы даже и нарочно пришлось его для этого разбудить в четвертом
часу-с. Я вот только в часе ошибся, но не в дружбе; ибо в сию минуту
слишком вознагражден-с. А насчет часу, право думал, что лишь только
двенадцатый, будучи в настроении. Пьешь собственную грусть и как бы
упиваешься ею. И даже не грусть, а именно новосостояние-то это и бьет по
мне...
- Как вы, однако же, выражаетесь! - как-то мрачно заметил Вельчанинов,
ставший вдруг опять ужасно серьезным.
- Да-с, странно и выражаюсь-с...
- А вы... не шутите?
- Шучу! - воскликнул Павел Павлович в скорбном недоумении, - и в ту
минуту, когда возвещаю...
- Ах, замолчите об этом, прошу вас!
Вельчанинов встал и опять зашагал по комнате.
Так и прошло минут пять. Гость тоже хотел было привстать, но
Вельчанинов крикнул: "Сидите, сидите!" - и тот тотчас же послушно опустился
в кресла.
- А как, однако же, вы переменились! - заговорил опять Вельчанинов,
вдруг останавливаясь перед ним - точно как бы внезапно пораженный этою
мыслию. - Ужасно переменились! Чрезвычайно! Совсем другой человек!
- Не мудрено-с: девять лет-с.
- Нет-нет-нет, не в годах дело! вы наружностию еще не бог знает как
изменились; вы другим изменились!
- Тоже, может быть, девять лет-с.
- Или с марта месяца!
- Хе-хе, - лукаво усмехнулся Павел Павлович, - у вас игривая мысль
какая-то... Но, если осмелюсь, - в чем же собственно изменение-то?
- Да чего тут! Прежде был такой солидный и приличный Павел Павлович,
такой умник Павел Павлович, а теперь - совсем vaurien Павел Павлович!
Он был в той степени раздражения, в которой самые выдержанные люди
начинают иногда говорить лишнее.
- Vaurien! вы находите? И уж больше не умник? Не умник? - с
наслаждением хихикал Павел Павлович.
- Какой черт умник! Теперь, пожалуй, и совсем умный.
"Я нагл, а эта каналья еще наглее! И... и какая у него цель?" - все
думал Вельчанинов.
- Ах, дражайший, ах, бесценнейший Алексей Иванович! - заволновался
вдруг чрезвычайно гость и заворочался в креслах. - Да ведь нам что? Ведь не
в свете мы теперь, не в великосветском блистательном обществе! Мы - два
бывшие искреннейшие и стариннейшие приятеля и, так сказать, в полнейшей
искренности сошлись и вспоминаем обоюдно ту драгоценную связь, в которой
покойница составляла такое драгоценнейшее звено нашей дружбы!
И он как бы до того увлекся восторгом своих чувств, что склонил опять,
по-давешнему, голову, лицо же закрыл теперь шляпой. Вельчанинов с
отвращением и с беспокойством приглядывался.
"А что, если это просто шут? - мелькнуло в его голове. - Но н-нет,
н-нет! кажется, он не пьян, - впрочем, может быть, и пьян; красное лицо. Да
хотя бы и пьян, - все на одно выйдет. С чем он подъезжает? Чего хочется
этой каналье?"
- Помните, помните, - выкрикивал Павел Павлович, помаленьку отнимая
шляпу и как бы все сильнее и сильнее увлекаясь воспоминаниями, - помните ли
вы наши загородные поездки, наши вечера и вечеринки с танцами и невинными
играми у его превосходительства г
подходить к нему в такую минуту, самозабвения-то то есть. А в другую минуту
- так все припомнишь и так возжаждешь видеть хоть какого-нибудь свидетеля и
соучастника того недавнего, но невозвратимого прошлого, и так забьется при
этом сердце, что не только днем, но и ночью рискнешь броситься в объятия
друга, хотя бы даже и нарочно пришлось его для этого разбудить в четвертом
часу-с. Я вот только в часе ошибся, но не в дружбе; ибо в сию минуту
слишком вознагражден-с. А насчет часу, право думал, что лишь только
двенадцатый, будучи в настроении. Пьешь собственную грусть и как бы
упиваешься ею. И даже не грусть, а именно новосостояние-то это и бьет по
мне...
- Как вы, однако же, выражаетесь! - как-то мрачно заметил Вельчанинов,
ставший вдруг опять ужасно серьезным.
- Да-с, странно и выражаюсь-с...
- А вы... не шутите?
- Шучу! - воскликнул Павел Павлович в скорбном недоумении, - и в ту
минуту, когда возвещаю...
- Ах, замолчите об этом, прошу вас!
Вельчанинов встал и опять зашагал по комнате.
Так и прошло минут пять. Гость тоже хотел было привстать, но
Вельчанинов крикнул: "Сидите, сидите!" - и тот тотчас же послушно опустился
в кресла.
- А как, однако же, вы переменились! - заговорил опять Вельчанинов,
вдруг останавливаясь перед ним - точно как бы внезапно пораженный этою
мыслию. - Ужасно переменились! Чрезвычайно! Совсем другой человек!
- Не мудрено-с: девять лет-с.
- Нет-нет-нет, не в годах дело! вы наружностию еще не бог знает как
изменились; вы другим изменились!
- Тоже, может быть, девять лет-с.
- Или с марта месяца!
- Хе-хе, - лукаво усмехнулся Павел Павлович, - у вас игривая мысль
какая-то... Но, если осмелюсь, - в чем же собственно изменение-то?
- Да чего тут! Прежде был такой солидный и приличный Павел Павлович,
такой умник Павел Павлович, а теперь - совсем vaurien Павел Павлович!
Он был в той степени раздражения, в которой самые выдержанные люди
начинают иногда говорить лишнее.
- Vaurien! вы находите? И уж больше не умник? Не умник? - с
наслаждением хихикал Павел Павлович.
- Какой черт умник! Теперь, пожалуй, и совсем умный.
"Я нагл, а эта каналья еще наглее! И... и какая у него цель?" - все
думал Вельчанинов.
- Ах, дражайший, ах, бесценнейший Алексей Иванович! - заволновался
вдруг чрезвычайно гость и заворочался в креслах. - Да ведь нам что? Ведь не
в свете мы теперь, не в великосветском блистательном обществе! Мы - два
бывшие искреннейшие и стариннейшие приятеля и, так сказать, в полнейшей
искренности сошлись и вспоминаем обоюдно ту драгоценную связь, в которой
покойница составляла такое драгоценнейшее звено нашей дружбы!
И он как бы до того увлекся восторгом своих чувств, что склонил опять,
по-давешнему, голову, лицо же закрыл теперь шляпой. Вельчанинов с
отвращением и с беспокойством приглядывался.
"А что, если это просто шут? - мелькнуло в его голове. - Но н-нет,
н-нет! кажется, он не пьян, - впрочем, может быть, и пьян; красное лицо. Да
хотя бы и пьян, - все на одно выйдет. С чем он подъезжает? Чего хочется
этой каналье?"
- Помните, помните, - выкрикивал Павел Павлович, помаленьку отнимая
шляпу и как бы все сильнее и сильнее увлекаясь воспоминаниями, - помните ли
вы наши загородные поездки, наши вечера и вечеринки с танцами и невинными
играми у его превосходительства г