образ гигантской
птицы. Завидев Илью, Соловей пытается погубить его своим смертоносным
свистом. Неизбежно возникающая при этом параллель со свистом реального
соловья усиливает впечатление, что речь идет о пернатом чудовище.
Даже богатырский конь Ильи не устоял на ногах от звуковой атаки. Сам
богатырь, однако, неуязвим. Метким выстрелом из лука прямо в глаз Соловью
он сбивает его с дубов. Привязав противника к седлу, Илья Муромец продолжает свой путь в Киев. Дорога лежит мимо жилища Соловья. Члены семьи разбойника глядят в окошко и сперва не могут разобрать: то ли Соловей везет незнакомого мужика, то ли мужик — Соловья.
Значит, Соловей тоже умеет ездить на коне? С нашим персонажем произошла неожиданная метаморфоза. «Будучи побежден богатырем, он как бы сбрасывает с себя нечеловеческие, фантастические формы», — пишет фольклорист Б.Н. Путилов. В дальнейшем Соловей-разбойник уже ничем не напоминает птицу. У него, как у состоятельного человека, «широк двор», «высок терем»,
«палаты белокаменные», а также вполне человеческая семья: жена, дочери,
сыновья, зятья. Он отговаривает домочадцев от попыток отбить его у Ильи Муромца, затем, в Киеве, гордо разговаривает с князем Владимиром, по некоторым вариантам даже требует себе чару вина, чтобы смочить запекшиеся уста.
Наконец, удовлетворяя любопытство князя и бояр, он демонстрирует свой свист,
отчего в стольном граде трясутся дома и падают люди. Под влиянием предшествующих эпизодов мы и в этой сцене уже склонны видеть в Соловье не громкоголосую птицу, а необыкновенно сильно свистящего человека...
Вот и попробуйте теперь понять, как выглядел противник Ильи Муромца.
А тем более — изобразить его в соответствии с описанием былины.
ПОЧЕМУ СОЛОВЕЙ СТАЛ РАЗБОЙНИКОМ? 215
С XVII в. получили хождение рукописные повести об Илье Муромце и Соловье-разбойнике. Их авторы и переписчики, естественно, адаптировали рассказ ко вкусам читающей публики, однако сохранили основную линию сюжета, а также — во многом — и былинную фразеологию. Одну из редакций повести про Илью и Соловья вскоре растиражировали в лубочных изданиях, снабженных серией иллюстраций. И вот что характерно: во всех иллюстрациях нет
ни малейших намеков на птичью природу Соловья-разбойника. Даже в той
сцене, где, по словам сопроводительного текста, Соловей сидит в «гнезде, которое свито на двенадцати дубах», он показан обыкновенным человеком, высовывающимся из кроны близко стоящих друг к другу деревьев. Иначе говоря,
«просто разбойником».
На лубочных же картинках, не имевших развернутого повествовательного
текста. Соловей и вовсе предстает богатырем, воином на коне. На одной такой
картинке есть надпись: «Бой сильных богатырей Ильи Муромца с Соловьем
Разбойником. В поле съезжаются, храбростию своею похваляются». Былинное
столкновение богатыря с чудовищем похоже здесь на рыцарский поединок.
Оба всадника одеты по моде начала XVIII в., оба в париках. Специалисты
уточняют, что на одном всаднике мундир петровского солдата, а на другом —
костюм шведского воина. Пожалуй, по фасону одежды только и можно отличить Соловья-разбойника от русского богатыря...
Эта тенденция к полному очеловечиванию Соловья тем любопытнее, что
вообще-то для народного изобразительного искусства показ разных чудищ, полулюдей-полуживотных был делом привычным. На лубочных картинках, росписях бытовых предметов, тканевых рисунках той поры нам встречается и «птица
Сирии» с женским ликом, и «крокодил», у которого на зверином туловище (ничуть, впрочем,
птицы. Завидев Илью, Соловей пытается погубить его своим смертоносным
свистом. Неизбежно возникающая при этом параллель со свистом реального
соловья усиливает впечатление, что речь идет о пернатом чудовище.
Даже богатырский конь Ильи не устоял на ногах от звуковой атаки. Сам
богатырь, однако, неуязвим. Метким выстрелом из лука прямо в глаз Соловью
он сбивает его с дубов. Привязав противника к седлу, Илья Муромец продолжает свой путь в Киев. Дорога лежит мимо жилища Соловья. Члены семьи разбойника глядят в окошко и сперва не могут разобрать: то ли Соловей везет незнакомого мужика, то ли мужик — Соловья.
Значит, Соловей тоже умеет ездить на коне? С нашим персонажем произошла неожиданная метаморфоза. «Будучи побежден богатырем, он как бы сбрасывает с себя нечеловеческие, фантастические формы», — пишет фольклорист Б.Н. Путилов. В дальнейшем Соловей-разбойник уже ничем не напоминает птицу. У него, как у состоятельного человека, «широк двор», «высок терем»,
«палаты белокаменные», а также вполне человеческая семья: жена, дочери,
сыновья, зятья. Он отговаривает домочадцев от попыток отбить его у Ильи Муромца, затем, в Киеве, гордо разговаривает с князем Владимиром, по некоторым вариантам даже требует себе чару вина, чтобы смочить запекшиеся уста.
Наконец, удовлетворяя любопытство князя и бояр, он демонстрирует свой свист,
отчего в стольном граде трясутся дома и падают люди. Под влиянием предшествующих эпизодов мы и в этой сцене уже склонны видеть в Соловье не громкоголосую птицу, а необыкновенно сильно свистящего человека...
Вот и попробуйте теперь понять, как выглядел противник Ильи Муромца.
А тем более — изобразить его в соответствии с описанием былины.
ПОЧЕМУ СОЛОВЕЙ СТАЛ РАЗБОЙНИКОМ? 215
С XVII в. получили хождение рукописные повести об Илье Муромце и Соловье-разбойнике. Их авторы и переписчики, естественно, адаптировали рассказ ко вкусам читающей публики, однако сохранили основную линию сюжета, а также — во многом — и былинную фразеологию. Одну из редакций повести про Илью и Соловья вскоре растиражировали в лубочных изданиях, снабженных серией иллюстраций. И вот что характерно: во всех иллюстрациях нет
ни малейших намеков на птичью природу Соловья-разбойника. Даже в той
сцене, где, по словам сопроводительного текста, Соловей сидит в «гнезде, которое свито на двенадцати дубах», он показан обыкновенным человеком, высовывающимся из кроны близко стоящих друг к другу деревьев. Иначе говоря,
«просто разбойником».
На лубочных же картинках, не имевших развернутого повествовательного
текста. Соловей и вовсе предстает богатырем, воином на коне. На одной такой
картинке есть надпись: «Бой сильных богатырей Ильи Муромца с Соловьем
Разбойником. В поле съезжаются, храбростию своею похваляются». Былинное
столкновение богатыря с чудовищем похоже здесь на рыцарский поединок.
Оба всадника одеты по моде начала XVIII в., оба в париках. Специалисты
уточняют, что на одном всаднике мундир петровского солдата, а на другом —
костюм шведского воина. Пожалуй, по фасону одежды только и можно отличить Соловья-разбойника от русского богатыря...
Эта тенденция к полному очеловечиванию Соловья тем любопытнее, что
вообще-то для народного изобразительного искусства показ разных чудищ, полулюдей-полуживотных был делом привычным. На лубочных картинках, росписях бытовых предметов, тканевых рисунках той поры нам встречается и «птица
Сирии» с женским ликом, и «крокодил», у которого на зверином туловище (ничуть, впрочем,