- Уже половина четвертого, Теддпилл, а рабочие все еще
не вышли на забастовку. Почему бы нам не разрешить все вопросы прямо
здесь, сейчас, не прибегая к долгим перепериям с профсоюзами - всей
этой болтовне, которая надоела еще твоему отцу?
Замухрышка: - Заткни свое хайло, ты большая жирная свинья, пока
я не дал тебе по морде! Все одно, вы, гнусные жирные буржуи,
долбаете нас, бедных рабочих, угнетая до самой смерти, а сами
забираете всю прибыль и ездите проклаждаться по всяким Франциям!
Толстяк (весь покрывшись красными и белыми пятнами): - Но
послушай, Теддпилл, ведь вы теперь работаете всего два часа в день и
три дня в неделю! Мы и так теряем большие деньги, а ты еще жалуешься
на угнетение! Я все делаю, чтобы вам помочь. Наверное, можно было бы
построить фабрику где-нибудь в другом месте, где люди любят
трудиться, но фиг - мы теперь под контролем правительства, и все
такое.
Замухрышка: - Заткни свое хайло, ты большая жирная свинья, пока
я не дал тебе по морде! Все одно, вы, гнусные жирные буржуи,
долбаете нас, бедных рабочих, угнетая до самой смерти, а сами
забираете всю прибыль и ездите проклаждаться по всяким Франциям!
Входит негритянка, напевая негритянскую песенку. На спине у нее
- большой узел.
Мамаша: - Пойдем до папы, скинем ношу. (Сваливает узел на
стол).
Толстяк (нетерпеливо): - В чем дело, мамаша, разве ты не
видишь, что мы заняты тут с Теддпиллом, а ты вваливаешься, вся из
себя такая черная и шумная? И убери это барахло с моего стола.
Мамаша: - О'кэй, КИМУ САХИБ БВАНА МАССА...(она берет узел и
съедает его). Ням-ням-ням, такая вкусная.
Толстяк: - Все равно... Что там было, мамаша?
Мамаша: - То была твоенная маленькая дочь от твойной второй
жены, КИМУ САХИБ...
Толстяк (покраснев): - Но ведь я не женат, мамаша.
Мамаша (всплеснув руками, в ужасе): - О Господь, значит, я
только что съела ублюдка!
Она носится по комнате, крестится и напевает другую песенку.
Замухрышка поднимается, решительно напяливает свою кепку и идет к
двери. На пороге он оборачивается и, как в кино, грозит кулаком:
- Выкинь эту грязную бабу вон с фабрики, иначе когда мои парни
проведают, будет такая забастовка, какая тебе, буржую жирному, и не
снилась! Даю хороший совет даром, ты, старый потаскун!
Замухрышка уходит. На сцене Толстяк, Мамаша и четырнадцать
маленьких еврейских детей поют хором нечто вроде гимна.
К О Н Е Ц
ОСИП СОКРОВИЧ
В маленькой портовой пивнушке в Бристоу оборванная шайка
оборванцев выпивает и развеселяется (перед отплытием в дальние моря
на поиски огромного Сокровича на неизвестном островке далеко в
океане).
"Отставить треп, оболтусы соленые", - произнес,входя, Большой
Джон Слюньвер. Костыляя, он направился к компании старых мыляков,
которые измылили много морей.
"Скажи, Большой Джон, а где же напугай, который обычно сидел на
твоем плече?" - спросил, приглядевшись, Слепой Жид.
"Не твоего ума дело", - пробурчал Большой Джон. - "Кстати, а
где твоя белая трость?"
"Лопни мои глаза, если я знаю, Большой Джон! Да и откудова мне
знать, ведь я ни фига не вижу".
Тут вдруг появился малютка Джек Хоукинс, который подкрался
незаметно, при
не вышли на забастовку. Почему бы нам не разрешить все вопросы прямо
здесь, сейчас, не прибегая к долгим перепериям с профсоюзами - всей
этой болтовне, которая надоела еще твоему отцу?
Замухрышка: - Заткни свое хайло, ты большая жирная свинья, пока
я не дал тебе по морде! Все одно, вы, гнусные жирные буржуи,
долбаете нас, бедных рабочих, угнетая до самой смерти, а сами
забираете всю прибыль и ездите проклаждаться по всяким Франциям!
Толстяк (весь покрывшись красными и белыми пятнами): - Но
послушай, Теддпилл, ведь вы теперь работаете всего два часа в день и
три дня в неделю! Мы и так теряем большие деньги, а ты еще жалуешься
на угнетение! Я все делаю, чтобы вам помочь. Наверное, можно было бы
построить фабрику где-нибудь в другом месте, где люди любят
трудиться, но фиг - мы теперь под контролем правительства, и все
такое.
Замухрышка: - Заткни свое хайло, ты большая жирная свинья, пока
я не дал тебе по морде! Все одно, вы, гнусные жирные буржуи,
долбаете нас, бедных рабочих, угнетая до самой смерти, а сами
забираете всю прибыль и ездите проклаждаться по всяким Франциям!
Входит негритянка, напевая негритянскую песенку. На спине у нее
- большой узел.
Мамаша: - Пойдем до папы, скинем ношу. (Сваливает узел на
стол).
Толстяк (нетерпеливо): - В чем дело, мамаша, разве ты не
видишь, что мы заняты тут с Теддпиллом, а ты вваливаешься, вся из
себя такая черная и шумная? И убери это барахло с моего стола.
Мамаша: - О'кэй, КИМУ САХИБ БВАНА МАССА...(она берет узел и
съедает его). Ням-ням-ням, такая вкусная.
Толстяк: - Все равно... Что там было, мамаша?
Мамаша: - То была твоенная маленькая дочь от твойной второй
жены, КИМУ САХИБ...
Толстяк (покраснев): - Но ведь я не женат, мамаша.
Мамаша (всплеснув руками, в ужасе): - О Господь, значит, я
только что съела ублюдка!
Она носится по комнате, крестится и напевает другую песенку.
Замухрышка поднимается, решительно напяливает свою кепку и идет к
двери. На пороге он оборачивается и, как в кино, грозит кулаком:
- Выкинь эту грязную бабу вон с фабрики, иначе когда мои парни
проведают, будет такая забастовка, какая тебе, буржую жирному, и не
снилась! Даю хороший совет даром, ты, старый потаскун!
Замухрышка уходит. На сцене Толстяк, Мамаша и четырнадцать
маленьких еврейских детей поют хором нечто вроде гимна.
К О Н Е Ц
ОСИП СОКРОВИЧ
В маленькой портовой пивнушке в Бристоу оборванная шайка
оборванцев выпивает и развеселяется (перед отплытием в дальние моря
на поиски огромного Сокровича на неизвестном островке далеко в
океане).
"Отставить треп, оболтусы соленые", - произнес,входя, Большой
Джон Слюньвер. Костыляя, он направился к компании старых мыляков,
которые измылили много морей.
"Скажи, Большой Джон, а где же напугай, который обычно сидел на
твоем плече?" - спросил, приглядевшись, Слепой Жид.
"Не твоего ума дело", - пробурчал Большой Джон. - "Кстати, а
где твоя белая трость?"
"Лопни мои глаза, если я знаю, Большой Джон! Да и откудова мне
знать, ведь я ни фига не вижу".
Тут вдруг появился малютка Джек Хоукинс, который подкрался
незаметно, при