грессии!
- Все! - сказал я. - Переходим на мирные рельсы... Будя,
едрена вошь! Навоевались!..
Это я в каком-то кино по телику слышал.
Мало того, я потребовал от них, чтобы каждый к завтрашнему
вечеру приволок хотя бы одну толковую идейку по переустройству
и, как говорят сегодня, "реформам" нашего будущего сообщества.
Ибо мне думать за всех некогда, у меня своих дел по горло,
сказал я, и скорее всего, через несколько дней мне придется на
недельку смотаться в Вашингтон, повидаться с одним
конгрессменом, - так что просил бы прикинуть - кто бы мог
подменить меня, пока я буду находиться в правительственной
командировке...
Я не собирался вешать им лапшу на уши. Мне просто
показалось, что для пользы дела - так будет звучать весомее.
Все-таки Кот, воспитанный Советской властью, или, вернее,
российским менталитетом (потрясающее слово!), где бы ни было -
в России ли, в Германии, в Америке, - все равно останется самим
собой! Вот обязательно ему нужно подчеркнуть свою близость к
начальственным кругам, без нажима упомянуть дватри популярных
имени, неназойливо напомнить о своем былом величии...
Последнее в полной мере относится к Котам-эмигрантам.
Помню, Шура всегда очень смеялся над этим. И я с ним...
А когда сам Щура вдруг получил какую-то вшивую комсомольскую
премию за крохотный сборничек рассказов - ни денег, ни хрена,
кроме медальки "под золото" на красной ленточке, - так он же
больше недели пил с кем ни попадя - так ему это понравилось!
Вот тут я малость напутал: от лауреатского восторга Шура
выпивал всего лишь пять дней. А уже от стыда, что "поймался на
эту муху", - еще дня три пил без просыпу. И потом две недели
каялся, что повел себя как последний жлоб и что он не достоин
высокого звания русского интеллигента, и бормотал строчку
чьих-то стихов - "Быть знаменитым некрасиво...".
Чего бормотал, понятия не имею. Если честно, так знаменитым
он никогда и не был. Его все любили за совершенно другое...
...По всей вероятности, с этими засранцами-бандитами никто
никогда не разговаривал нормальным языком. Они чуть не
чокнулись от картинки, которую я им нарисовал! То, что у
половины этой хевры поехала крыша, - тут и к гадалке не ходи...
А моя Первая Американочка-прихехешка сидела рядом со мной,
да еще мордочкой ко всем остальным, - словно в президиуме, - и
разглядывала свою же братву так, будто она видит их впервые!..
Я-то понимал, что еще до вчерашнего дня на ней, на
молоденькой Грязнульке, теряли свою невинность и обучались
сексуально-половым азам десятки юных Котов, только вступающих в
свой трахательно-возрастной период. Никаких особых иллюзий у
меня по поводу этой помытой поблядушки не было...
И все равно было очень приятно наблюдать, как от соседства и
близости со мной эта Киска (я тоже хорош - не удосужился
узнать, как ее зовут!) так задрала свой розовый носик, что даже
бывалые и наглые Кошки-профессионалки, которые всего час назад
и не смотрели в ее сторону, стали мести перед ней хвостами и
подлизываться!
Сзади меня раздался негромкий голос старого седого Крыса:
- Прошу прощения, мистер... На два слова!
- Минутку, - сказал я ему, а Котово-Кошачьей компахе рявкнул
в манере старшины, которого Шура всегда изображал при
воспоминаниях о своей армейской службе: - Разойди-и-ись!!!
А беленькой, пушистенькой
- Все! - сказал я. - Переходим на мирные рельсы... Будя,
едрена вошь! Навоевались!..
Это я в каком-то кино по телику слышал.
Мало того, я потребовал от них, чтобы каждый к завтрашнему
вечеру приволок хотя бы одну толковую идейку по переустройству
и, как говорят сегодня, "реформам" нашего будущего сообщества.
Ибо мне думать за всех некогда, у меня своих дел по горло,
сказал я, и скорее всего, через несколько дней мне придется на
недельку смотаться в Вашингтон, повидаться с одним
конгрессменом, - так что просил бы прикинуть - кто бы мог
подменить меня, пока я буду находиться в правительственной
командировке...
Я не собирался вешать им лапшу на уши. Мне просто
показалось, что для пользы дела - так будет звучать весомее.
Все-таки Кот, воспитанный Советской властью, или, вернее,
российским менталитетом (потрясающее слово!), где бы ни было -
в России ли, в Германии, в Америке, - все равно останется самим
собой! Вот обязательно ему нужно подчеркнуть свою близость к
начальственным кругам, без нажима упомянуть дватри популярных
имени, неназойливо напомнить о своем былом величии...
Последнее в полной мере относится к Котам-эмигрантам.
Помню, Шура всегда очень смеялся над этим. И я с ним...
А когда сам Щура вдруг получил какую-то вшивую комсомольскую
премию за крохотный сборничек рассказов - ни денег, ни хрена,
кроме медальки "под золото" на красной ленточке, - так он же
больше недели пил с кем ни попадя - так ему это понравилось!
Вот тут я малость напутал: от лауреатского восторга Шура
выпивал всего лишь пять дней. А уже от стыда, что "поймался на
эту муху", - еще дня три пил без просыпу. И потом две недели
каялся, что повел себя как последний жлоб и что он не достоин
высокого звания русского интеллигента, и бормотал строчку
чьих-то стихов - "Быть знаменитым некрасиво...".
Чего бормотал, понятия не имею. Если честно, так знаменитым
он никогда и не был. Его все любили за совершенно другое...
...По всей вероятности, с этими засранцами-бандитами никто
никогда не разговаривал нормальным языком. Они чуть не
чокнулись от картинки, которую я им нарисовал! То, что у
половины этой хевры поехала крыша, - тут и к гадалке не ходи...
А моя Первая Американочка-прихехешка сидела рядом со мной,
да еще мордочкой ко всем остальным, - словно в президиуме, - и
разглядывала свою же братву так, будто она видит их впервые!..
Я-то понимал, что еще до вчерашнего дня на ней, на
молоденькой Грязнульке, теряли свою невинность и обучались
сексуально-половым азам десятки юных Котов, только вступающих в
свой трахательно-возрастной период. Никаких особых иллюзий у
меня по поводу этой помытой поблядушки не было...
И все равно было очень приятно наблюдать, как от соседства и
близости со мной эта Киска (я тоже хорош - не удосужился
узнать, как ее зовут!) так задрала свой розовый носик, что даже
бывалые и наглые Кошки-профессионалки, которые всего час назад
и не смотрели в ее сторону, стали мести перед ней хвостами и
подлизываться!
Сзади меня раздался негромкий голос старого седого Крыса:
- Прошу прощения, мистер... На два слова!
- Минутку, - сказал я ему, а Котово-Кошачьей компахе рявкнул
в манере старшины, которого Шура всегда изображал при
воспоминаниях о своей армейской службе: - Разойди-и-ись!!!
А беленькой, пушистенькой